Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 65

– Слышал.

– И что думаешь?

– Думаю – правильно применили.

– Правильно, – согласился он. – Три атаки отбили с минимальными потерями. Малинин, говорят, доволен.

– Это хорошо.

– Хорошо, – согласился Рябов. – Ты доволен?

Я думал секунду.

– Доволен, что работает, – сказал я. – Не доволен, что не везде ещё.

– Будет везде, – сказал Рябов. – Такие вещи расходятся медленно, но расходятся. – Он поднял взгляд. – Ты понимаешь, что это значит?

– Что значит?

– Что твоя мысль теперь живёт отдельно от тебя, – сказал он. – Её будут применять люди, которые не знают, кто придумал. Называть по‑разному. Добавлять своё. – Пауза. – Это то, что ты хотел?

Я думал.

– Да, – сказал я. – Именно это.

– Почему не хотел авторство?

– Потому что авторство – это слово, – сказал я. – Результат – это дело. Мне нужен результат.

Рябов смотрел на меня.

– Ты думаешь как человек, которому не нужна слава.

– Мне нужно, чтобы схема работала, – сказал я. – Слава не делает её работать лучше.

– Хорошо сказано, – сказал Рябов.

Огурцов слушал молча. Потом сказал:

– А мне нравится, что знаю.

– Что знаешь? – спросил я.

– Что это ты придумал. Что в семьдесят восьмой по твоей схеме. – Пауза. – Это приятно – знать, когда что‑то хорошее и знаешь откуда.

Рябов посмотрел на него.

– Огурцов, – сказал он. – Ты иногда говоришь умно.

– Иногда, – согласился Огурцов. – Стараюсь редко, чтобы не надоедать.

Рябов засмеялся – снова, как тогда с картошкой. Коротко, тихо. Это было хорошо.

Через две недели после разговора с Дёминым пришла записка от Малинина.

Не официальная бумага – записка, на полстраницы карандашом. Рябов передал её мне без слов, просто протянул.

Я читал.

Малинин писал: доклад получен, прочитан дважды. Схема передана в оперативный отдел Генштаба – не как предложение, как материал для изучения. Это разница: предложение можно отклонить, материал изучают. Дополнительных действий от Ларина не требуется.

Последняя строчка: «Продолжайте работать. Это важнее документов.»

Я сложил записку, убрал в карман.

– Что пишет? – спросил Рябов.

– Что схема в Генштабе.

Рябов кивнул – ровно, без удивления.

– Ожидаемо.

– Ожидал?

– Малинин не тратит время на вещи, которые не идут дальше него, – сказал Рябов. – Если взял – значит, пошло.

– Ты снова знаешь про Малинина больше, чем говоришь.

– Снова, – согласился он.

Я смотрел на него.

– Рябов. Откуда у тебя все эти каналы?

Он думал секунду. Потом сказал – как будто решил что‑то для себя:

– Я служу с двадцать четвёртого года. Восемнадцать лет. За это время люди, с которыми служил, поднялись. Некоторые – высоко. Я держу с ними связь. Не потому что нужно что‑то – просто держу. Это потом оказывается полезным.

– Это умно.

– Это естественно, – поправил он. – Умно – это когда специально. Я не специально. Просто – люди.

Я думал о Капустине, о Сереброве, о Зуеве. О том, как они писали документы не потому что так положено, а потому что так правильно. Рябов делал то же самое – только через людей, а не через бумаги.

Разные методы, одна идея.

Огурцов был ранен в апреле.

Не тяжело – пуля вскользь по предплечью, глубокая царапина по меркам войны. Но крови было много, и его отправили в санбат на несколько дней.

Я пришёл на следующий день.

Санбат располагался в трёх километрах от позиций – большая изба, набитая до отказа. Огурцов лежал в углу, рука перебинтована, смотрел в потолок.

– Живой, – сказал я, садясь рядом.

– Живой, – сказал он. – Неудобно.

– Рука болит?

– Не особо. Неудобно лежать без дела.

– Несколько дней.

– Знаю. – Пауза. – Ларин.

– Да.

– Что там в батальоне?

– Нормально. Дёмин справляется.

– Дёмин хороший, – сказал Огурцов. – Я не сразу понял.

– Я сразу понял.

– Ты всегда сразу понимаешь.

– Не всегда, – сказал я.

– Часто, – поправил он. – Ладно. – Помолчал. – Ларин.

– Да.

– Схема в Генштабе – ты доволен?

– Рябов рассказал?

– Рябов сказал коротко. Остальное – Дёмин.

– Доволен, – сказал я.

– Почему коротко?

– Потому что доволен именно этим – что схема работает. Остальное несущественно.

Огурцов смотрел в потолок.

– Я думал о тебе ночью, – сказал он.

– О чём думал?

– О том, что ты делаешь всё это – схемы, доклады, документы – и не просишь ничего взамен.

– Взамен получаю звание и продвижение.

– Это не то, что ты ищешь, – сказал он. – Это побочный продукт. Ты ищешь что‑то другое.

Я смотрел на него.

– Что ищу?

Он думал долго.

– Не знаю как назвать, – сказал он. – Что‑то вроде – чтобы всё это имело смысл. Чтобы было меньше того, что в твоей тетради. – Пауза. – Это правда?

Я молчал секунду.

– Правда, – сказал я.

– Тогда понятно, – сказал он. И замолчал.

Мы сидели молча несколько минут. В санбате кашляли, разговаривали – обычные звуки того места, где люди выздоравливают.

– Огурцов, – сказал я.

– Да.

– Когда вернёшься – поговорим про Тарасова.

– Что с ним?

– Он вернулся из санбата три дня назад. Хочу его послушать – как думает после ранения.

– После ранения думают по‑другому?

– Иногда, – сказал я. – Некоторые становятся осторожнее. Некоторые – наоборот. Важно понять.

– Тарасов станет осторожнее, – сказал Огурцов уверенно.

– Почему думаешь?

– Потому что он злится на себя, – сказал Огурцов. – Кто злится на себя – учится. Кто злится на других – нет.

Я смотрел на него.

– Это глубокое наблюдение.

– Жизненное, – поправил он. – Я жил долго.

– Двадцать четыре года – не очень долго.

– На войне – долго, – сказал он. И это было правдой.

Рябов сказал мне про схему ещё раз – не про Генштаб, про другое – в конце апреля, за ужином.

Мы были вдвоём. Огурцов вернулся из санбата, но сегодня его не было – пошёл к Кулику разобраться с каким‑то хозяйственным вопросом.

– Ларин, – сказал Рябов.

– Да.

– Из Генштаба пришёл запрос в штаб армии. Про автора схемы.

Я поднял взгляд.

– Что за запрос?

– Малинин написал мне. – Рябов говорил ровно, как говорят, когда передают факты. – Генштаб хочет знать: кто конкретный автор. Малинин ответил: старший лейтенант Ларин, первый батальон, такой‑то полк. – Пауза. – Это важно.

– Почему?

– Потому что раньше они знали только, что есть схема. Теперь – знают, что есть человек, – сказал Рябов. – Это разные вещи.

Я думал.

– Ты говорил: схема живёт отдельно от человека.

– Говорил, – согласился он. – Но теперь они снова вместе. Это не плохо. Это следующий шаг.

– Следующий шаг – что?

– Не знаю, – сказал Рябов. – Но когда в Генштабе спрашивают «кто автор» – значит, не просто изучают. Значит – думают применять шире и хотят знать, к кому обращаться.

– Или хотят знать, кого хвалить или ругать.

– Тоже вариант, – согласился он. – Но скорее – первое.

Мы помолчали.

– Рябов, – сказал я.

– Да.

– Ты всё это мне рассказываешь. Не обязан – мог бы молчать.

– Мог.

– Почему рассказываешь?

Он смотрел на меня. Долго, как смотрят, когда формулируют что‑то, что давно думали, но не говорили.

– Потому что ты должен понимать, что происходит вокруг тебя, – сказал он. – Не только в бою – вообще. Человек, который не понимает контекст, делает ошибки. Ты умеешь думать – дай тебе контекст, думай правильно.

– Это звучит как забота.

– Это звучит как практика, – поправил он. – Хороший инструмент должен понимать, в каком механизме работает.

Я посмотрел на него.

– Ты опять используешь метафору про инструмент.

– Ты сам её придумал, – напомнил он.

– Придумал.

– Хорошая метафора, – сказал он. – Честная.

Мы помолчали ещё.

– Рябов, – сказал я.