Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 53

— Хорошее звание.

— Хорошее, — согласился я.

Он курил молча ещё минуту.

— Ты думал, что так выйдет?

— Нет, — сказал я.

— Я тоже нет, — сказал он. — Но оно правильно. — Пауза. — Давно должно было.

— Не давно, — сказал я. — Вовремя.

— По-твоему — вовремя. По-моему — давно.

Я посмотрел на него.

— Семён. Ты получил свою медаль?

— Рудаков написал, — сказал он. — Ещё не пришла. — Пауза. — Зуев ещё написал. Из блокнотов.

— Придёт.

— Придёт, — согласился он. — Не главное.

— Главное?

Он думал.

— Главное — что мы дошли до декабря, — сказал он. — Июнь помнишь?

— Помню.

— Тогда казалось — не дойдём.

— Мне не казалось.

— Знаю, — сказал Огурцов. — Тебе не казалось. Ты знал, что дойдём. Поэтому мы и дошли.

Я смотрел на него.

— Не только поэтому.

— В том числе поэтому, — сказал он. — Это важная часть.

Докурил, встал. Потянулся.

— Лейтенант, — сказал он ещё раз. Просто так, без повода. Как будто проверял, как звучит.

— Ефрейтор Огурцов, — сказал я.

Он хмыкнул.

— Это не смешно.

— Не смешно, — согласился я. — Просто ефрейтор за шесть месяцев в немецком тылу — это неправильно.

— Медаль придёт, — сказал он. — Буду ждать.

— Рудаков напишет хорошо.

— Зуев написал лучше.

— Зуев написал точно, — сказал я. — Рудаков напишет официально. Оба нужны.

Огурцов подумал.

— Правда, — сказал он. — Оба нужны.

И ушёл.

Рудаков поздравил коротко — утром следующего дня.

— Ларин.

— Да.

— Поздравляю.

— Спасибо.

— Ещё один документ ушёл вчера.

— Я понял.

— Алтунин просил держать его в курсе, — сказал Рудаков. — Я держу.

— Знаю.

— Не знаешь, — сказал он. — Знаешь, что я держу. Не знаешь, что он делает с тем, что получает.

Я посмотрел на него.

— Что делает?

— Не знаю, — сказал Рудаков. — Он не говорит. Но документов просит регулярно.

— Это хорошо или плохо?

— Это значит — интересно ему, — сказал Рудаков. — А когда интересно умному человеку — обычно хорошо.

Погоны пришились вечером двадцать четвёртого.

Я пришивал сам — иголка с ниткой, руки ещё не совсем слушались с правой стороны после плеча, но справился. Старшина дал два кубика на петлицы — молча, без лишних слов. Старшина был человеком основательным, который считал, что слова — лишние там, где есть дело.

Петров смотрел, как я пришиваю.

— Дать помочь?

— Справлюсь.

— Вы правой рукой, — сказал он. — Плохо ещё.

— Нормально уже.

— Дайте помогу.

Я отдал. Он пришивал аккуратно — я смотрел. Хорошая строчка, ровная.

— Откуда умеешь?

— Мать учила, — сказал он. — Говорила: мужчина должен уметь пришить пуговицу.

— Разумная мать.

— Разумная, — согласился он. — Я думаю о ней.

— Знаю.

— Она не знает, где я, — сказал Петров. — Письмо не писал месяца три.

— Напиши.

— Что писать?

— Что жив, — сказал я. — Этого достаточно.

Он думал.

— Это правда достаточно, — сказал он. — Она именно это и хочет знать.

— Именно.

Он закончил пришивать, вернул гимнастёрку.

— Товарищ лейтенант.

— Да.

— Вы написали кому-нибудь? Домой?

Я думал секунду.

— Некому писать, — сказал я.

Он смотрел на меня.

— Никого?

— Никого.

— Это… — Он не закончил.

— Ничего, — сказал я. — У меня есть вы все.

Он понял это правильно — не как жалость к себе, а как констатацию. Принял. Кивнул.

— Хорошо, что есть мы, — сказал он.

— Хорошо, — согласился я.

Тридцать первого декабря немцы молчали.

Это было неожиданно — они могли стрелять, могли не стрелять, на Новый год обычно не соблюдали никаких перемирий. Но в ту ночь молчали. Может, устали. Может, праздновали сами по себе. Может — просто так вышло.

Наши тоже молчали — приказа не было, и люди сами, как-то сами по себе, взяли паузу.

Около одиннадцати я вышел из блиндажа.

Мороз — двадцать пять, может больше. Небо чистое, звёздное, луна почти полная. Снег в лунном свете был синеватым — не белым, именно синеватым, как бывает только в очень ясные морозные ночи. Я видел такое в детстве — из той жизни, которой больше нет. Думал тогда, что это красиво. Здесь тоже было красиво, но по-другому — как бывает красиво то, что одновременно опасно.

Огурцов уже сидел на бревне у входа.

— Не спишь? — сказал я.

— Не спится, — сказал он.

Я сел рядом. Через несколько минут вышел Петров — тихо, огляделся, увидел нас, сел с другой стороны.

Трое сидели молча. Смотрели на небо.

Это было правильно — без слов. Слова были бы лишними.

Где-то далеко, на западе, один раз выстрелила артиллерия — одиночный выстрел, и снова тишина. Потом — ещё раз, с другой стороны. Случайные, не системные.

— Сорок второй, — сказал Огурцов наконец.

— Сорок второй, — согласился я.

— Что он принесёт?

Я знал что он принесёт. Знал точно — в деталях, в операциях, в катастрофах и в поворотных точках. Харьков — дважды, и дважды плохо. Крым и Севастополь. Сталинград — сначала страшно, потом перелом. Это будет самый чёрный год из всех, что предстоят, прежде чем станет светлее.

— Разное, — сказал я.

— Хорошее и плохое?

— Больше плохого, — сказал я. — Потом — хорошее.

Огурцов посмотрел на меня.

— Ты это знаешь?

— Думаю, — сказал я осторожно.

— Нет, — сказал он. — Ты знаешь. Я вижу разницу.

Я молчал.

— Ладно, — сказал он. — Не говори. Просто скажи — выживем?

Я думал секунду.

— Стараюсь, чтобы выжили, — сказал я.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я могу дать, — сказал я. — И который что-то значит.

Огурцов думал. Потом кивнул.

— Понял, — сказал он.

Петров молчал с другой стороны. Слушал.

— Товарищ лейтенант, — сказал он тихо.

— Да.

— Мы с июня вместе.

— С июня.

— Теплушка, — сказал он.

— Теплушка, — подтвердил я.

— Я тогда не умел ничего.

— Умел кое-что.

— Почти ничего, — сказал он. — Теперь умею.

— Теперь умеешь.

— Это потому что вы.

— Нет, — сказал я. — Это потому что ты.

Он замолчал. Потом:

— Оба.

— Оба, — согласился я.

В полночь где-то далеко на востоке выстрелили несколько раз подряд — не артиллерия, стрелковое оружие. Кто-то отмечал.

Огурцов достал фляжку.

— Откуда? — спросил я.

— Старшина дал, — сказал он. — Говорит — на Новый год положено.

— Что там?

— Говорит — водка. — Он понюхал. — Не водка. Но похоже.

— Самогон, — сказал Петров.

— Наверное.

Огурцов отпил глоток, передал мне. Я отпил — обожгло, он прав, не водка. Но горячо изнутри, и это было кстати.

Передал Петрову. Тот отпил, поморщился.

— Крепкое.

— Старшина знает своё дело, — сказал Огурцов.

Фляжка пошла по кругу ещё раз. Потом Огурцов убрал.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Расскажи что-нибудь. Про что угодно. Просто расскажи.

Я думал секунду. Что рассказать — из того, что могу.

— Я знаю одну вещь про войну, — сказал я. — Про любую войну.

— Какую вещь?

— Что она кончается, — сказал я. — Всегда. Каждая война, которая была в истории, — кончилась. Ни одна не длится вечно. И эта кончится.

— Когда?

— Когда кончится, — сказал я. — Но кончится.

Огурцов думал.

— Это хорошо знать, — сказал он.

— Хорошо, — согласился я.

— А ты знаешь когда?

Я посмотрел на него.

— Знаю, — сказал я.

— Скоро?

— Не скоро, — сказал я. — Но кончится.

— И мы увидим?

Я думал. Огурцов — да. Петров — да. Это я решил давно, как намерение, и не отступал от него. Не как пророчество — как задачу.

— Постараюсь, — сказал я.

— Это не ответ.

— Это обещание, — сказал я. — Которое я могу сдержать.

Огурцов смотрел на меня. Потом кивнул — медленно, один раз.