Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 38

— Пока.

— Пока, — согласился я. — Но нам нужно несколько часов. За несколько часов уйдём достаточно.

Рудаков смотрел на меня. Потом на Воронова. Потом снова на карту.

— Выходим через час, — сказал он.

Час — это мало для батальона.

За час нужно собрать людей, объяснить, сформировать колонну, распределить что несут. Всё это Воронов делал быстро и правильно — я видел, как он работает в кризисной ситуации: без лишних слов, короткими командами, сам всё контролировал.

Я занимался своим: разведгруппа идёт авангардом, как всегда. Огурцов, Петров, Зуев, Мельник, Сашко. Шесть человек впереди колонны, метров на двести.

Петров подошёл, пока я проверял снаряжение.

— Уходим, — сказал он. Не вопрос.

— Уходим.

— Немцы близко?

— Ближе, чем хотелось бы, — сказал я.

Он кивнул. Поправил трёхлинейку на плече.

— Ларин.

— Да.

— Вы говорили — вытащите.

— Говорил.

— Это сейчас?

— Это сейчас, — сказал я. — Поэтому — слушаешь меня точно. Команды выполняешь без вопросов. Понял?

— Понял, — сказал он.

В голосе не было страха — было то, что я называл рабочим состоянием. Петров за три с лишним месяца научился этому: убирать страх на второй план, не потому что его нет, а потому что сейчас не время.

Хороший боец.

Вышли в начале восьмого утра.

Колонна растянулась на полкилометра — четыреста с лишним человек это неизбежно. Я вёл авангард, Рудаков шёл в середине с основными силами, Деревянко с отделением замыкал.

Лес принял нас быстро.

Первые два часа шли хорошо — лес густой, дорог нет, темп держали. Я шёл быстро, почти на пределе того, что колонна могла удержать. Не потому что паниковал — потому что считал. Если немецкие клинья идут с той скоростью, с которой я их видел на шоссе, то у нас есть окно. Небольшое, но есть.

Зуев шёл рядом — молча, что было для него непривычно.

Через час он всё же сказал:

— Ларин.

— Да.

— Вы знали, что это случится. Заранее.

— Предполагал, — сказал я.

— Нет, — сказал он тихо. — Знали. Я видел, как вы готовили маршруты. С каким запасом готовили. Как будто знали точно.

Я шёл и молчал.

— Я не требую объяснений, — сказал Зуев. — Я просто говорю, что вижу.

— Говорите, — сказал я.

— И то, что вижу — это правильно, — сказал он. — Что бы это ни означало.

Больше он не говорил.

Огурцов шёл с другой стороны. Слышал этот разговор — я понял по тому, как он чуть изменил шаг. Но ничего не сказал. Огурцов никогда не вмешивался в чужие разговоры без нужды.

На третьем часу марша — первая проблема.

Я услышал раньше, чем увидел: далеко слева, километра полтора, может два — двигатели. Много, нарастающий гул. Это были не грузовики — что-то тяжелее. Бронетехника.

Я поднял руку — стоп. Авангард встал.

Стоял и слушал полминуты. Гул нарастал — они шли примерно параллельно нам, чуть левее. Если не менять курс — разойдёмся. Если они свернут вправо — пересечёмся.

Я принял решение быстро.

— Правее, — сказал я Огурцову. — Уходим от звука.

— Насколько?

— На полкилометра, потом смотрим.

Огурцов кивнул, передал назад.

Мы сместились — через густой ельник, медленнее, зато дальше от звука. Гул нарастал ещё несколько минут, потом начал удаляться. Они шли левее, не сворачивали.

Разошлись.

Я выдохнул. Незаметно, для себя.

— Близко было, — сказал Огурцов.

— Близко, — согласился я.

— Они нас не слышали?

— В бронетехнике — нет, — сказал я. — Там шум такой, что своих не слышат.

— Повезло.

— Не повезло, — поправил я. — Я шёл лесом, а не дорогой. Поэтому — не повезло, а правильно выбрали маршрут.

Огурцов смотрел на меня.

— Ладно, — сказал он. — Правильно выбрали.

Рудаков вышел ко мне на привале.

Первый привал я назначил через три часа — пятнадцать минут, попить воды, не больше. Стоять долго нельзя было.

— Немцы слева были, — сказал Рудаков.

— Были, — согласился я. — Прошли мимо.

— Далеко?

— Километр с небольшим. Мы правее ушли.

Рудаков смотрел на меня.

— Ты слышишь их раньше, чем другие, — сказал он.

— Знаю на что слушать, — сказал я.

— Это опять дед?

— Это опыт, — сказал я. — Любой опыт.

Он принял это без дальнейших вопросов. За четыре месяца он, как и Капустин до него, научился принимать то, что не объясняется, — если результат говорил сам за себя.

— Как долго ещё? — спросил он.

— До безопасного места — часов шесть, если темп держать, — сказал я. — Там должна быть река, за рекой — лес другой, немцы туда ещё не добрались.

— Должна быть — это значит, не уверен.

— Значит, иду по карте и по рельефу, — сказал я. — На девяносто процентов — так. На десять — смотрим по обстановке.

— Десять процентов — это четыреста человек в плохом месте.

— Девяносто процентов — это четыреста человек в хорошем, — сказал я.

Рудаков смотрел на меня секунду.

— Логика у тебя железная, — сказал он.

— Стараюсь.

— Командуй, — сказал он. — Я не мешаю.

Это было важное слово — «не мешаю». Рудаков понимал, когда нужно отойти в сторону и дать человеку делать его работу. Это тоже было редкостью.

На пятом часу марша — вторая проблема.

Не немцы. Люди.

Я услышал сзади нарастающий шум — не тот, что бывает в колонне на марше, а другой: несколько голосов говорили одновременно, кто-то кричал. Я передал авангарду — стоп, ждать — и пошёл назад.

В середине колонны стояла группа человек десять. Некоторые — из батальона Лещенко, которых я знал хуже. Один говорил громко — Фомин, тот самый, раненый дважды, теперь с перебинтованным плечом.

— Куда идём? — говорил он. — Кто приказал? Нет приказа на отход! Мы дезертируем!

Рядом стояли и молчали — кто соглашался, кто не знал, кто просто устал и хотел остановиться.

Я подошёл.

— Фомин, — сказал я.

Он обернулся.

— Ларин. Ты объясни — куда мы идём? Приказа не было!

— Приказ есть, — сказал я спокойно.

— Какой приказ? Кто отдал?

— Рудаков, — сказал я. — В условиях нарушения связи и изменения обстановки командир действует по уставу — по обстановке.

— Это отступление!

— Это тактический манёвр для сохранения боеспособности подразделения, — сказал я так же спокойно. — И нам нужно идти дальше.

— А если нас расстреляют за это?

Я смотрел на него. Фомин был не трус — он два раза был ранен, стоял под огнём. Но страх другого рода — страх системы, страх бумаги, страх того, что потом скажут — это был его страх. Реальный, понятный.

— Фомин, — сказал я. — Слева от нас — немецкая бронетехника. Мы слышали её три часа назад. Сейчас она, скорее всего, уже впереди нас — обходит. Если мы остановимся — через несколько часов нас найдут. Не свои, а они. И тогда уже не будет разговора ни о каком расстреле за отступление. Будет другой разговор.

Фомин молчал.

— Я понимаю твой страх, — сказал я. — Он правильный страх, нужный. Но сейчас он направлен не туда. Бойся того, что сзади, а не того, что потом напишут.

Тишина.

Потом Фомин опустил взгляд.

— Идём, — сказал он.

И пошёл.

Остальные потянулись за ним. Я стоял, смотрел. Зуев оказался рядом — подошёл тихо, пока я говорил с Фоминым.

— Хорошо сказал, — произнёс он негромко.

— Правда помогает, — сказал я.

— Не всегда.

— Чаще, чем думают.

Мы пошли вперёд.

Реку нашли точно там, где я рассчитывал.

Это было приятно — не в смысле гордости, а в том смысле, что когда расчёт совпадает с реальностью, возникает рабочее удовлетворение. Правильно посчитал. Правильно вышел.

Река была неширокая — метров двадцать пять. Брод — чуть ниже по течению, я нашёл за десять минут. Глубина по пояс в самом глубоком месте, дно каменистое, течение умеренное.

Переправляли быстро — по опыту уже знали как.

Харченко с пулемётом переходил сам, без помощи, с невозмутимым лицом человека, которому всё равно — что пулемёт тащить, что реку переходить. Я смотрел на него и думал: вот кто не изменится никогда. Ни война, ни котёл, ни немецкая бронетехника в километре — Харченко будет делать своё дело с тем же выражением лица.