Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 161

Дёмин появился через час.

Он приехал на машине – сам за рулём, что было для него характерно. Вышел. Шинель нараспашку, фуражка чуть набекрень. Плечо – правая рука двигалась немного скованно, но он её не берёг.

– Серёж.

Мы обнялись. Дольше, чем с Бережным. Это был Дёмин, с июля сорок первого.

– Живой. – Живой. – Плечо. – Работает. Хуже, чем было, – но работает.

Он отстранился, посмотрел на меня.

– Ты не изменился. – Ты тоже. – Врёшь. – Оба врём. – Оба.

Он рассмеялся – коротко, по‑дёмински.

Потом увидел Огурцова.

– Сёма. – Дёмин.

Они обнялись тоже. Огурцов похлопал его по спине – раз, два. Дёмин похлопал в ответ.

– Майор. – Дёмин. – Я полковник. – Я помню. Для меня – майор.

Дёмин усмехнулся.

– Тогда – майор.

Мы стояли у Бранденбургских ворот. Троё. Бережной чуть поодаль – давал нам минуту.

Я смотрел на ворота. Думал – в той жизни я видел их на открытках. В этой – вот они, в пяти метрах, с пробоинами и облезшей позолотой.

– Серёж. – Я. – Скажи что‑нибудь.

Это был Дёмин.

– Что сказать. – Что угодно. Ты всегда находишь.

Я думал.

– Дёмин. Мы с тобой с июля сорок первого. – С июля. – С лесной дороги под Ружаном. – С лесной дороги. – Тогда нас было больше. – Было. – Кто дошёл – дошёл. Кто нет – в тетради. – В тетради. – Это – всё, что я могу сказать.

Дёмин кивнул. Огурцов тоже кивнул.

Бережной подошёл.

– Серёжа. – Я. – Ты закончил. – Что – закончил. – Тетрадь. – Закрыл восьмого мая. – Больше не пишешь. – Больше не пишу.

Бережной посмотрел на ворота.

– Тогда – стоим?

Мы стояли. Четверо. Берлин, Бранденбургские ворота, десятое мая тысяча девятьсот сорок пятого года.

Где‑то слева от нас – Дубов у машины, курит. Дальше – пехотинцы с флагом, смеются, фотографируются. Ещё дальше – гул города, который уже не война, но ещё не мир.

Огурцов достал кисет. Скрутил самокрутку. Закурил.

– Серёж. – Я. – Хватит. – Хватит.

Это было последнее «хватит».

Я смотрел на ворота. Они стояли, повреждённые, как почти всё здесь. Через несколько лет их отреставрируют, они будут стоять ещё долго – дольше, чем я проживу в любой жизни.

Я подумал про Капустина. Про Рябова. Про Зуева с незаконченной фразой. Про Кулика с его ружьём. Про Безуглова с переставленными орудиями. Про Шукшина с двумястами девятнадцатью именами. Про Сереброва, который написал мне письмо заранее, потому что знал. Про Тарасова, который спросил «почему сейчас» и сказал «хорошо».

Тридцать два ближних.

В тетради – около шестисот.

Я вынул тетрадь из нагрудного кармана. Подержал. Убрал обратно.

Дёмин увидел.

– Она с тобой всегда. – Всегда. С лета сорок первого. – Что будешь с ней делать. – Не знаю. Малинин просил написать книгу. Жуков тоже. Может – начну отсюда. – Из тетради. – Из тетради. – Это хорошая основа. – Хорошая.

Огурцов сказал: – Тетрадь и будет книгой. Я уже говорил.

Дёмин посмотрел на него.

– Умный. – Деревенский. – Одно и то же.

Бережной чуть улыбнулся.

– Тогда – разъезжаемся?

Мы посмотрели друг на друга.

– Разъезжаемся, – сказал я. – Не навсегда. Дёмин напишет. Я отвечу. Встретимся. – Встретимся, – сказал Дёмин. – Встретимся, – сказал Бережной.

Огурцов не сказал – он просто кивнул. Это было то же самое.

Мы пожали руки. По‑кругу. Потом разошлись к своим машинам.

Я обернулся один раз.

Бережной и Дёмин стояли, говорили о чём‑то. Нормально – не «прощальный взгляд», просто два человека разговаривают.

Я не стал смотреть дольше. Сел в машину.

– Дубов. Обратно в штаб. – Так точно.

Машина тронулась.

Эпилог

Кубышево, Алтайский край. Лето тысяча девятьсот пятьдесят пятого года.

Изба стояла на краю деревни, у небольшой речки. Огурцов жил здесь с сорок шестого – вернулся в сентябре сорок пятого, как обещал, и остался. Работал в колхозе, потом бригадиром, потом ещё чем‑то – он в письмах писал коротко.

Я приехал на рейсовом автобусе из районного центра. Автобус пыльный, дорога грунтовая, час трясло. Но я добрался.

Огурцов встретил у калитки. Постарел – конечно, постарел, десять лет прошло. Волосы седые почти полностью, морщины, руки задубевшие. Но – тот же. Та же стать, тот же взгляд, та же медленная речь.

– Серёж. – Сёма.

Мы пожали руки. Мы никогда особенно не обнимались – это было нашим.

– Как дорога. – Нормально. – Трясло. – Трясло. – Заходи.

Изба была обычная деревенская. Чистая, небольшая. На стене – фотография: Огурцов в форме, медаль «За отвагу» хорошо видна. Рядом – другая фотография, старая, видимо мать. На подоконнике – цветы в горшке.

Он поставил самовар. Мы сели.

– Как ты. – Работаю. Книгу дописываю. – Долго дописываешь. – Десять лет пишу. – Толстая. – Толстая. Тетрадь – основа, ты был прав.

Огурцов кивнул без удивления – как будто знал, что так и будет.

– Дёмин как. – Дёмин в Москве. Преподаёт в академии. Полина с ним, всё хорошо. – Бережной. – Бережной в Киеве, командует округом. Здоров. – Иваньковский. – Иваньковский – я получил от него письмо в прошлом году. Показал то, что обещал показать. – Что показал. – Блокнот. Он с сорок четвёртого вёл – не имена, а мысли. Про войну, про то, как держаться. Хотел, чтобы я прочитал. – Прочитал? – Прочитал. Хорошо написано. – Ему надо публиковать. – Я сказал. Он думает. – Пусть думает быстрее.

Чай пил горячий. Огурцов – крепкий, деревенский.

– Сёма. – Я. – Корова. – Корова – не та. Маруська умерла в пятьдесят первом. Ей много было. – Я помню. – Но – дочка жива. И дочкина дочка тоже. Я обещал корову – вот, есть корова.

Я смотрел на него.

– Ты всё равно считаешь, что обещание выполнено. – Выполнено. Корова дождалась. Что она сама умерла потом – это другое. – Это – твоя логика. – Это – правильная логика.

Я не спорил.

После чая мы вышли на крыльцо. Огурцов закурил – по‑прежнему. Я не курил никогда, не начал и сейчас.

Вечер был тихий. Деревенский летний вечер – коровы идут с пастбища, птицы, где‑то далеко гармонь. Речка блестит в закатном свете.

– Серёж. – Я. – Хорошо, что приехал. – Надо было раньше. – Раньше ты писал книгу. – Писал. – Вот и сейчас. Написал – приехал. Правильный порядок.

Он докурил. Бросил окурок.

– Серёж. – Я. – Я тебе что‑то скажу. – Слушаю. – Я думал, что после войны – буду просто жить. Работа, деревня, корова. И так. – И как. – И так. Только – иначе. Я живу и думаю про тетрадь. Про тех, кто в ней. – Думаешь каждый день? – Почти. Не долго. Пять минут, может. Но – думаю. – Это нормально. – Нормально. Только – я думал, что пройдёт. Не прошло. – Не пройдёт. – Знаю. – Сёма. – Я. – Это не плохо. – Я знаю, что не плохо. Просто говорю.

Помолчали.

Корова где‑то за сараем – я слышал её. Мычит, негромко.

– Сёма. – Я. – А ведь корова дождалась.

Огурцов посмотрел на меня. Потом – на речку.

– Дождалась. Я ж говорил.

Мы сидели на крыльце. Двое. Серёж и Сёма. Не офицер и старшина – просто двое, которые прошли одну дорогу.

Вечер становился темнее. Гармонь где‑то замолчала. Корова замолчала тоже.

Стало тихо.

Такой тишины я не слышал, кажется, нигде. Ни в сорок пятом, ни после. Это была деревенская тишина – живая, наполненная, без войны.

Я сидел и думал ни о чём особенном. Это было хорошо.

– Серёж. – Я. – Ты завтра уезжаешь? – Послезавтра. Хочу один день побыть. – Хорошо. Я тебе покажу деревню. – Покажи. – Тут есть – интересно. – Верю.

Огурцов встал, потянулся.

– Идём спать. Завтра – рано встаём. – Рано – это в деревне во сколько. – В пять. – Это очень рано. – Это нормально.

Он пошёл к двери.

– Сёма. – Я. – Спокойной ночи. – Спокойной.

Он зашёл.

Я ещё немного посидел. Смотрел на речку, на вечернее небо, на тёмные силуэты берёз за огородом.

Тетрадь лежала у меня в комнате, в сумке. Она всегда была рядом – привычка с сорок первого года. Но сейчас я не думал о ней.