Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 154

Я вышел.

Огурцов ждал в коридоре.

– Ну. – Малинин сказал «мне тоже жаль». – Это много для Малинина. – Я знаю.

Мы пошли к нашей комнате.

– Серёж. – Я. – Ты знал, что так будет. – Знал. – Из той жизни. – Из той жизни. – И ничего не мог. – Ничего. – Это тяжело. – Это очень тяжело.

Огурцов не добавил ничего. Это тоже было правильно – некоторые вещи не нуждаются в ответе. Они просто есть.

Я лёг. Не спал долго.

Думал про двести тысяч человек в Варшаве, которые сейчас, в эту ночь, думали, что мы придём. Они видели наши войска у реки. Они слышали наши орудия. Они поднялись, потому что верили в логику – если мы рядом, мы придём.

Логика была правильная. Политика – другая.

Я не мог этого изменить ни в той жизни, ни в этой. В той жизни я знал об этом из книг. В этой – знал из той жизни, стоял у Вислы и молчал.

Это было – один из немногих моментов, когда я по‑настоящему чувствовал тяжесть того, что знаю. Не «могу предсказать». А «знаю, что случится, и не могу остановить».

Около трёх ночи Огурцов сказал: – Серёж. – Я. – Ты не спишь. – Не сплю. – Я тоже.

Помолчали.

– Серёж. – Я. – Ты помнишь, ты говорил, что берёшь только то, что можешь изменить. – Помню. – Это не то, что можешь. – Знаю. – Тогда – отпусти.

Я думал.

– Сёма. – Я. – Я не могу просто отпустить. Там – люди. – Я знаю, что там люди. Но ты – не Ставка. – Знаю. – Ты – подполковник у Жукова. У тебя – своя работа. – Знаю. – Тогда делай свою.

Он сказал это без злобы. Просто – назвал вещь своим именем.

– Сёма. – Я. – Спасибо. – Не за что.

Я закрыл глаза. Долго лежал.

Потом – уснул.

Утром я написал Жукову записку.

Это было нарушением порядка – подполковник пишет маршалу напрямую, минуя Малинина. Но я написал.

Текст был короткий.

«Товарищ маршал. Я понимаю, что позиция у Вислы – решение Ставки, и оно мне не принадлежит. Но я хочу, чтобы вы знали: если есть хоть какая‑то возможность организовать снабжение восставших – по воздуху, через реку, любым способом – это спасёт людей, которых потом мы не вернём. Я понимаю политику. Я говорю о людях. Ларин».

Я отдал записку адъютанту. Адъютант – не Шабалин, другой, строгий – посмотрел на меня. Взял.

К вечеру пришёл ответ.

Не письменный. Адъютант сказал устно: – Подполковник. Маршал вашу записку прочитал. Сказал передать: «Я знаю». Больше ничего.

Я кивнул.

– Спасибо.

Пошёл.

«Я знаю» – это могло значить всё что угодно. Что Жуков согласен. Что Жуков не согласен, но понимает. Что Жуков тоже бессилен в этом вопросе. Что он не хочет обсуждать.

Я не знал, что именно. Может быть, никогда не узнаю.

Это тоже была часть работы – посылать слова в темноту и не знать, что с ними стало.

Август шёл.

Варшава воевала без нас. Мы стояли у Вислы. Это было тяжело, потому что мы слышали – иногда ветер доносил звуки боя, отдалённые, но слышимые. Это была не наша война в этот момент, хотя должна была быть.

Я работал.

Это было единственное, что я мог. Жуков давал задачи – подготовка к следующему этапу, работа с командирами по Висло‑Одерской, которая будет зимой. Я ездил по дивизиям, говорил с командирами, возвращался, писал Малинину.

Огурцов ездил со мной. Вечерами он иногда спрашивал: – Серёж. – Я. – Что там.

«Там» было Варшавой. Я знал новости из сводок, которые Малинин иногда показывал. Немцы давили. Поляки держались. Медленно сдавали квартал за кварталом.

– Держатся пока. – Хорошо. – Хорошо – что держатся. Плохо – что одни. – Да.

Больше мы об этом не говорили. Не потому что не думали – потому что слова здесь не помогали.

В середине августа я выехал к Бережному.

Двадцать восьмой корпус стоял севернее основной позиции. Бережной принял меня как всегда – просто, без церемоний.

– Серёжа. – Бережной. – Давно не виделись. – С июня.

Мы сели у него в штабной избе. Бережной заварил чай – сам, без денщика.

– Серёжа. – Я. – Ты о Варшаве думаешь.

Я посмотрел на него.

– Думаю. – Я тоже. Мои польские части – у меня в корпусе есть один польский полк – они рвутся туда. Я их держу. Это тяжело. – Держишь – правильно. – Правильно по приказу. Не правильно по совести. – Я знаю это чувство.

Бережной держал кружку двумя руками. Смотрел в чай.

– Серёжа. – Я. – Ты можешь объяснить мне, почему мы стоим.

Я думал. Бережной не спрашивал официальную версию – он её знал. Он спрашивал мою версию. Именно мою.

– Бережной. Я могу объяснить политически. Но ты это сам понимаешь. – Политически – понимаю. По‑человечески – нет. – По‑человечески я тоже не понимаю. По‑человечески это неправильно. – И? – И – так бывает. Война не всегда делается по‑человечески. – Ты это принял. – Я это не принял. Я это несу. – Это разное. – Это разное.

Бережной кивнул.

– Спасибо. – За что. – За честность.

Мы помолчали.

– Серёжа. – Я. – Польский полк. Можно я их выпущу к Висле – не в Варшаву, просто к реке. Пусть стоят, смотрят на другой берег. Им важно быть рядом, насколько можно. – Это твоё решение, Бережной. – Ты не возражаешь. – Я не возражаю. Это правильно по‑человечески. – По‑военному? – По‑военному – нейтрально. Они у реки, это разведывательная позиция. Формально – норма. – Тогда выпущу.

Он встал, пошёл к телефону.

Я смотрел в окно. Август. Тепло. Где‑то там, за рекой – Варшава горит.

Я не мог этого изменить.

Мог только сидеть у Бережного и пить чай.

В конце августа я съездил к ещё двум семьям.

Одна – во Владимирской области, вдова сержанта из Бекетовки, который погиб под Курском. Другая – в Тамбовской, мать рядового, которого я записал ещё в декабре сорок первого.

Это была уже привычная работа. Приехать, рассказать, показать запись в тетради, написать описание могилы, оставить адрес. Вдова во Владимирской плакала. Мать в Тамбовской не плакала – только держала тетрадь с именем сына, смотрела.

Огурцов с каждым разом входил в эту работу уверенней. Он уже не ждал моего сигнала – сам подходил к хозяйке, сам начинал разговор про быт, про деревню, давал ей время привыкнуть к присутствию чужих людей в доме, прежде чем я говорил о главном.

На обратной дороге от тамбовской матери Огурцов сказал: – Серёж. – Я. – Я думаю об этих поездках. – О чём думаешь. – О том, что мы привозим им – не утешение. – А что. – Конкретность. Они до нас жили с похоронкой, которая говорит «пал смертью храбрых». Это – ничто. Мы привозим – дату, место, как было. Это – что‑то. – Это больше, чем «что‑то». – Может. Но – не утешение. Утешения нет. – Нет. – Тогда – конкретность лучше. – Лучше.

Дубов вёл. Дорога тянулась через поля. Август кончался.

Варшава всё ещё держалась.

Второго октября Варшава капитулировала.

Я узнал из сводки, которую Малинин положил мне на стол утром.

Читал короткую строчку. Потом ещё раз.

Потом положил на стол и вышел на улицу.

Огурцов вышел следом.

Мы стояли у штабного забора. Утро, прохладно, октябрь.

– Серёж. – Я. – Всё. – Всё. – Сколько. – По сводке – не написано. Я знаю из того, что знаю: около двухсот тысяч. – Это – город. – Это – целый город.

Огурцов молчал.

– Серёж. – Я. – Ты два месяца нёс это. – Нёс. – Отпусти сейчас. – Уже отпускаю. – Хорошо.

Мы стояли ещё немного. Потом я сказал: – Сёма. – Я. – Пойдём работать. – Пойдём.

Мы вернулись внутрь.

В тетради не было имён из Варшавы. Я не мог их записать – я не знал их. Это было тяжелее всего. Двести тысяч без имён в моей тетради. Они лежали там просто числом – и даже числа на странице не было.

Я открыл тетрадь. На чистой странице написал одно:

«Варшава. Август – октябрь 1944. Около двухсот тысяч человек. Их имён я не знаю. Помню.»

Закрыл тетрадь.

Это было всё, что я мог.

В октябре меня перевели.

Жуков сказал сам – коротко, в кабинете, без предисловий: – Ларин. С первого ноября – 1‑й Белорусский фронт, штаб. Под Берлин идём весной. Вы там нужны. – Так точно. – Огурцов с вами. – С Огурцовым. – Хорошо.