Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 135

– Калюжный.

– Да, товарищ генерал армии.

– Какие у нас потери от грязи?

– В технике – нечем мерить. Не «потери», но – застряло около двадцати процентов транспорта.

– Это много.

– Это много.

– Ларин.

– Да.

– Ваше мнение?

Я думал.

– Конев. Грязь – естественная пауза. Мы не можем её перехитрить. Но – мы можем подготовиться к её концу. Грязь высохнет к началу апреля. У нас – март и половина апреля на подготовку. Если за это время – переоснастим, перегруппируемся, накопим горючее – потом ударим, и Манштейн не успеет.

– Это – план Ватутина, кстати. Он мне писал на прошлой неделе.

– Тогда – у вас с Ватутиным – одна голова.

– Голов – две, мысль – одна. Это бывает у работающих рядом.

Я кивнул.

Конев – впервые за весь день – улыбнулся коротко. Это значило – настроение у него относительно ровное. Корсунь‑Шевченковский два месяца назад выгорел успешно, январский Корсунь – оперативная победа фронта в его жизни. Конев был – на крыле.

– Ларин.

– Да.

– Сегодня – телеграмма от Шмыгалёва. Через сутки.

– Да.

– Шукшин – слёг.

Я смотрел на него.

– Слёг – в каком смысле?

– Тиф.

Я молчал.

– Сейчас – в санбате. В тяжёлом состоянии. Шмыгалёв пишет – «может не выздороветь».

Я кивнул.

– Конев.

– Да.

– Я бы хотел – съездить.

– Знаю. Я и сам – собирался предложить.

– Когда?

– Завтра. Я отпускаю – на трое суток.

– Спасибо.

– Не за что.

Конев помолчал.

– Ларин.

– Да.

– Тиф – не быстро. Если не повезёт – три‑четыре недели. Если – повезёт – месяц с выздоровлением. Не знаем.

– Знаю.

– Хорошего – мало.

– Знаю.

Я вышел.

В коридоре – Огурцов. У окна, как всегда.

– Серёж.

– Я.

– Шукшин.

– Откуда знаешь?

– Зыкин сказал. Только что.

– Едем завтра.

– Знаю.

– На трое суток.

– Шукшин в санбате?

– В санбате.

– Я с тобой пойду.

– Иди.

К Шмыгалёву мы прибыли через сутки.

Дивизия стояла под Уманью – украинский районный центр, который мы освободили десятого марта. Распутица здесь была – особенно сильной. Чернозём, размокший на полметра, превращал любую дорогу в линию борьбы.

Шмыгалёв вышел встречать сам – я не ожидал. Генерал‑лейтенант, командующий армией (его повысили в декабре), не должен был выходить встречать подполковника. Но Шмыгалёв вышел.

– Ларин.

– Шмыгалёв.

Мы пожали руки. Шмыгалёв – постарел. За полгода – заметно постарел.

– Как Шукшин?

– Жив. Температура держится сорок. Дышит тяжело, в полусознании. Врач говорит – «или сегодня‑завтра кризис, или ещё неделя, потом конец».

– То есть – неопределённо.

– Неопределённо.

– Я могу – к нему?

– Можешь. Я туда тоже захожу – каждый день.

– Сейчас?

– Сейчас.

Мы пошли. Огурцов – с нами.

Санбат – большая изба на окраине деревни. Внутри – десять коек, на восьми – больные. Шукшин – в углу, на отдельной койке, отгорожен ширмой (тиф заразен). Перед ширмой – табурет для тех, кто заходит, но не подходит близко.

Я сел на табурет. Огурцов – рядом, на скамье. Шмыгалёв – у двери, не сел.

Шукшин дышал – коротко, неглубоко. Лицо – жёлтое, ввалившиеся щёки. Глаза закрыты. Под одеялом – он казался – меньше, чем я его помнил.

– Полковник Шукшин.

Не ответил.

– Это – Ларин. Подполковник Ларин. Приехал – увидеть вас.

Шукшин шевельнул веками. Едва‑едва. Глаз не открыл.

– Я слышу, – сказал он. Голос – тихий, как будто издалека.

– Хорошо.

– Подполковник Ларин.

– Да.

– Я рад.

– Я тоже.

Помолчали. Шукшин – собирался с силами для каждой фразы.

– Подполковник.

– Да.

– Я – может, не выйду.

– Знаю.

– Если – не выйду.

– Слушаю.

– Я в декабре сорок второго – взял у вас тетрадь в руки. Помните?

– Помню.

– Сорок одно имя было.

– Сейчас – около трёхсот.

– Я думал – об этом часто.

– О чём?

– О том, что вы их – помните. Каждого. Это – редко.

Я молчал.

– Я тоже – стараюсь помнить. У меня – свой блокнот. У командиров штаба свои тетради. У всех, кто видит – свои.

– Знаю.

– Но вы – первый, кого я видел, кто это – записывает руками. Не считает «потери», а – записывает имена.

– Это – мой принцип.

– Это – правильный принцип.

Шукшин закашлялся. Тихо, но – больно – было слышно.

– Подполковник.

– Да.

– Если умру – у меня в кармане шинели – записная книжка. Возьмите. Там – мои имена. С июня сорок первого.

– Возьму.

– И – занесите в свою тетрадь.

– Занесу.

– Чтобы – они не пропали.

– Чтобы не пропали.

Шукшин закрыл глаза. Снова – тяжело.

– Подполковник.

– Да.

– Я – устал.

– Отдыхайте.

– Подождите минуту.

– Жду.

Он лежал, дышал. Я ждал.

– Подполковник.

– Да.

– Я хочу – сказать одну вещь.

– Слушаю.

– Я в декабре сорок второго первый раз – увидел вас. Я тогда подумал – «этот человек – больше, чем выглядит». Я никогда – не спросил, в каком смысле. Я и не спрашиваю.

– Знаю.

– Я просто – рад был – что вы – у нас были.

– Шукшин.

– Да.

– Я тоже – был рад.

– Спасибо.

– Не за что.

Шукшин помолчал.

– Подполковник.

– Да.

– У моей жены – адрес. В Москве. В шинели, в нагрудном кармане. Сообщите ей. Если – что.

– Сообщу.

– Скажите – спокойно ушёл.

– Скажу.

– Хорошо.

Он закрыл глаза. Снова – задремал, но не во сне, а – в полузабытьи.

Я сидел минуту. Потом – тихо встал.

– Шукшин.

Он не ответил.

Я подошёл к двери. Огурцов и Шмыгалёв вышли первыми. Я – за ними.

В коридоре – у дверей санбата – Шмыгалёв сказал:

– Ларин.

– Да.

– Я последние десять минут – почти не дышал.

– Знаю.

– Шукшин – много слов потратил. Это для него – много.

– Знаю.

– Это значит – он понимал, что – последние.

– Видимо, да.

– Подполковник.

– Да.

– Шукшин был – мой самый близкий человек в дивизии. Я – не знаю, как буду без него.

– Знаю.

– Прости, что говорю – тебе.

– Не за что.

Я положил руку Шмыгалёву на плечо. Это было – редко. Я редко позволял себе такие жесты. Но – сейчас нужно.

– Шмыгалёв.

– Да.

– Я тебе – на этой неделе ещё телеграфирую.

– Хорошо.

– А Дёмин – где?

– На севере. Сорок седьмая армия, тоже на западном направлении.

– Здоровый?

– Здоровый.

– Хорошо.

– Корнилов – в строю?

– В строю.

– Тарасов?

– Тарасов – у Дёмина в полку. Перевели его в декабре. Дёмин его попросил.

– Хорошо.

– Гаранин – в звании генерал‑майор. Командир дивизии. Не моей – соседней, та же армия.

– Все живы.

– Все живы. Кроме Кулика, Безуглова и – может быть – Шукшина.

– Может быть.

Шукшин умер в ту же ночь.

Шмыгалёв пришёл к нам в наш барак в пять утра. Я не спал – лежал, ждал. Огурцов спал, но проснулся, когда вошёл Шмыгалёв.

– Ларин.

– Знаю.

– Без слов.

– Без слов.

Шмыгалёв сел на край моей койки.

– В три ночи.

– Знаю – кризис всегда между двумя и четырьмя.

– Это – обычно?

– Обычно.

– Я был у него.

– Сам?

– Сам. Не отходил с вечера.

– Хорошо, что был.

– Он – в последний час – был в сознании.

– Что сказал?

Шмыгалёв подумал.

– Сказал – «передайте Ларину, что в записной книжке – двести девятнадцать имён».

Я смотрел на него.

– Это – последние слова Шукшина?

– Не последние. Последние – он сказал жене в голове, кажется. Беззвучно. Губы шевелились, но звука не было.

– А – «передайте Ларину» – было звуком?

– Было звуком.

Я кивнул.

– Тогда – это последняя его служебная фраза.