Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 129

– Спасибо, товарищ маршал.

– Не за что. У меня – три вопроса.

– Слушаю.

– Первый. У вас в одной из записок – фраза: «Командир, который думает с позиции противника, выглядит так, как будто ничего особенного не делает». Откуда это?

– Из практики.

– Чьей практики?

– Моей.

– Долго длилась практика?

– Вся война.

– Это – два с половиной года.

– Два с половиной года.

– И вам – двадцать три по документам.

– Двадцать три.

– Майор.

– Да.

– Я не буду спрашивать дальше про возраст. Это – Серебров мне сказал. Я уважаю просьбу Зуева.

– Спасибо.

– Не за что. Второй вопрос.

Жуков подвинулся к столу.

– У вас в послекурском отчёте – наблюдение про «остывание метода без носителя». Это – серьёзная вещь. Что вы предлагаете делать после войны?

Я думал.

– Товарищ маршал. Я думал об этом. Метод – нельзя записать в устав целиком. Он – не схема. Он – способ мышления. Записать можно – направление, частные случаи. Но не – всё. Я думаю – после войны нужно – школа. Не институт, не академия. Школа, где – командиры будут учиться у командиров. Не «преподаватель – слушатель», а «опытный – учащийся».

– Это – нестандартно.

– Это – единственный способ.

Жуков кивнул.

– Третий вопрос.

– Слушаю.

– У меня в Ставке – есть несколько мест, в которых нужны – головы. Не по званию, по голове. Если бы я предложил вам – после войны – пойти в одно из этих мест, как бы ответили?

Я думал.

– Товарищ маршал.

– Да.

– Я – не отвечу сейчас. Скажу – после войны.

– Почему?

– Потому что я сейчас – в работе. Я – не могу думать «после войны», пока война идёт. Это – мой принцип.

Жуков помолчал.

– Майор. Это – правильный принцип.

– Знаю.

– Хорошо. Мы – после войны вернёмся к этому разговору.

– Так точно.

Жуков встал.

– Свободны.

Я тоже встал. Козырнул. Пошёл к двери.

– Ларин.

Я остановился.

– Да, товарищ маршал.

– Один – последний вопрос. Уже не – про работу.

– Слушаю.

– У вас – старшина рядом. Огурцов. Из деревни Кубышево, Алтайский край.

– Так точно.

– Я о нём – тоже читал. В ваших отчётах – он упоминается каждый раз.

– Так точно.

– Это – необычно. Старшина в отчётах майора – в каждом.

– Он – со мной с июня сорок первого.

– Знаю. Хороший человек?

– Лучший.

– Тогда – берегите его.

– Берегу.

– Свободны.

Я вышел.

В коридоре – Огурцов.

– Ну?

– Жуков сказал – берегите его.

– Кого?

– Тебя.

Огурцов посмотрел на меня.

– Жуков обо мне знает?

– Я тебя в отчётах часто упоминаю.

– Не подозревал.

– Не упрёк. Я тебя – упоминаю по делу.

– Знаю.

– А Жуков – заметил.

Огурцов кивнул. Долго. Потом сказал:

– Серёж.

– Да.

– Это – много.

– Знаю.

– Я – буду знать, что меня – Жуков знает.

– Будешь знать.

Помолчали.

– Серёж.

– Да.

– Что Жуков сказал – про работу?

– Что после войны – снова поговорим. Может – в Ставку.

– Это – Москва.

– Москва.

– Ты – согласился?

– Не согласился. Сказал – после войны.

– Это – правильно.

– Знаю.

Декабрь у Конева был – тяжёлый.

Дивизии шли вперёд медленно. У немцев на Правобережье – много укрепленных позиций. Мы их брали – но дорого. Каждую неделю – новые потери. В тетради – росло число.

К концу декабря – я писал в тетрадь по двадцать‑тридцать имён в неделю. Не «ближних» – общих. Двадцать девять ближних – те же, после Курска, прибавления не было. Это – благодарность всем, кто живой и в строю.

Тарасов вернулся с командирских курсов в начале декабря. Уже капитан‑комбат, второй батальон сто двадцатой. Дёмин ему передавал его роту – теперь Тарасов комбат. Я в Москве заехал – нет, не в Москве, в декабре по дороге заскочил на сутки к Шмыгалёву.

Тарасов был – другой. Курсы его сделали – старше. Он знал теперь не только тактику, но и – штабное. У него прибавилось – спокойствия.

– Капитан.

– Майор.

– Нравится комбат?

– Нравится. Я к Дёмину равняюсь.

– Это – хорошее равнение.

– Знаю.

– Дёмин – уже подполковник?

– Да. Со второй декады декабря.

– Хорошо.

– Хорошо.

Шмыгалёв – генерал‑лейтенант. Корнилов – снова в строю, командир полка, чуть тише прежнего. Безуглова место – занял другой полковник, я не запомнил фамилию. Гаранин – в звании полковника.

Все – росли. Кто остался – двигался дальше.

Это была – самая лучшая отдача за два с половиной года.

Тридцать первого декабря я был в штабе фронта.

Конев – уехал в Ставку, ему предписали в Москву. Шестого декабря в Ставке шёл какой‑то большой разговор по сорок четвёртому, и Конев был в составе. Дарница – без него. Калюжный – за начальника штаба фронта.

Я попросил у Калюжного – встретить Новый год не в штабе. С Иваньковским, на плацдарме.

Калюжный посмотрел.

– Майор. Конев бы не возражал.

– Он мне разрешил вообще.

– Тогда – езжайте.

– Спасибо.

– Не за что.

Я с Огурцовым выехал в дивизию Иваньковского тридцатого. Прибыл – в десять утра тридцать первого.

Иваньковский встретил.

– Серёжа.

– Иваньковский.

– Ты – на праздник?

– На праздник.

– У меня – будет небольшое. Командиры полков. Несколько комбатов. Я.

– Возьмёшь меня?

– Возьму. Я и Огурцова возьму.

– Тогда – берёшь.

– Беру.

Я вошёл в его штаб. На столе – карта плацдарма. Плацдарм за два месяца – расширился до пятидесяти на тридцать. Был – нормальный фронтовой плацдарм, теперь.

– Иваньковский.

– Да.

– Поздравляю.

– С чем?

– С плацдармом.

– Это – наш.

– Это твой.

Он пожал плечами.

– Без тебя – было бы тяжелее.

– Со мной – было.

Помолчали.

– Серёжа.

– Да.

– Сегодня – Новый год. Я хочу одну вещь сказать тебе.

– Слушаю.

– Я в феврале сорок третьего стоял там, где стояли тысячи дивизий. Я был – обычный полковник, командир обычной дивизии. Сейчас – конец сорок третьего, я – командир гвардейской дивизии с плацдармом на Днепре. За одиннадцать месяцев – это огромная разница.

– Это – тебе спасибо, Иваньковский.

– Это нам всем спасибо. Но – без тебя – я бы дольше шёл.

– Может быть.

– Точно. Я знаю.

Иваньковский протянул мне руку. Я пожал.

В одиннадцать вечера – собрались в его штабной избе.

Стол – большой, накрытый: водка, спирт, хлеб, картошка, сало, селёдка, банка сгущёнки (откуда‑то добыли). Нас за столом было восемь – Иваньковский, два командира полка (Лысенков и Сидоров), три комбата, я, Огурцов. И Симонов – командир второго полка, тот самый, с кем мы работали с Хохловым. Иваньковский его пригласил отдельно – Симонов был приглашённый, не свой.

Огурцов сидел рядом со мной. Он – за весь вечер не сказал ни слова, пока мы не подошли к Новому году.

В одиннадцать пятьдесят пять Иваньковский налил всем стопки.

– Товарищи. Через пять минут – сорок четвёртый.

Все подняли стопки.

– За тех, кто дошёл до этого вечера.

Выпили.

Я подумал – за два с половиной года это четвёртый Новый год, который я встречаю на войне. Первый – в декабре сорок первого, в избе под Клином, втроём с Огурцовым и Дёминым. Второй – декабрь сорок второго, в подвале школы в Бекетовке, впятером – Огурцов, Дёмин, Кулик, Тарасов, я. Третий – декабрь сорок третьего, в дивизии Бережного на Курске – нас тогда было трое, я с Огурцовым в комбатовской избе, потому что Бережной был в разъезде.

Сейчас – четвёртый. Восемь человек.

Из тех, что были на первом – Огурцов жив. Дёмин – жив, подполковник, в сто двадцатой.

Из тех, что на втором – Огурцов и Дёмин живы. Тарасов жив, капитан‑комбат. Кулик – лежит на сельском кладбище у деревни Ольховка под Малоархангельском.