Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 127

Я думал.

– Делай.

– Спасибо.

– Не за что.

Иваньковский снял трубку. Соединили его с Лысенковым на том берегу. Лысенков подтвердил – Севастьянов готов. Через двадцать минут – рота вышла в лес.

Через сорок минут – Севастьянов доложил. Они вышли в тыл немецкой батарее, которая била по нашей переправе. Атаковали с фланга. Батарея – заглохла. Три орудия захвачены, двадцать пленных.

Сорок минут.

К полудню переправа на нашем участке стала идти быстрее – без той батареи. К вечеру – на плацдарме было четыре батальона. Это уже был – не выступ, а – полноценный плацдарм. Расширяющийся.

Иваньковский – закурил у карты. Я – рядом.

– Серёжа.

– Да.

– Севастьянов прошёл через лес – и батарея пала.

– Да.

– Это – твоя школа.

– Это – твоя дивизия.

– Это – мой подвижный элемент. Который ты придумал.

– Я не придумывал. Это – было в природе боя. Я – назвал.

– Назвал – главное.

Я кивнул.

Огурцов из угла – тихо:

– Майор.

– Да.

– Севастьянов жив?

– Жив.

– Раненых сколько?

– Четверо. Лёгкие.

– Это – мало.

– Это очень мало.

– Значит – сделали быстро.

– Значит – сделали быстро.

Огурцов кивнул. Это была – его мерка. Не «победа», а «как быстро и с какими потерями». По этой мерке – Севастьянов сделал отлично.

К десятому ноября плацдарм у Иваньковского – вышел на тридцать километров в глубину и двадцать в ширину.

Это было – много для вспомогательного. На основном плацдарме у Лютежа – за это же время вышли на пятьдесят на тридцать. У нас – две трети. Но мы – отвлекли на себя силы, которые могли бы пойти против Лютежа. Это и было – успехом.

Шестого ноября освободили Киев. Я узнал об этом по радио в КП Иваньковского – в одиннадцать утра. Левитан читал. Все в палатке встали – связисты, связные, штабные. Я – тоже. Иваньковский – рядом.

Левитан читал сжато, без украшений. «Наши войска, развивая наступление… столица Советской Украины…»

Когда закончил – Иваньковский тихо сказал:

– Серёжа.

– Да.

– Мы – на Правобережье.

– Мы на Правобережье.

– Это – половина дороги.

– Половина.

– Сколько ещё – половин?

Я думал.

– Не знаю. Много.

Иваньковский кивнул.

– Тогда – работаем.

– Работаем.

Огурцов сидел у двери – слышал. Не вставал, как штабные – у него не было того инстинкта вставать на радиосообщение. Он стоял, когда – стоило.

– Сёма.

– Да.

– Слышал?

– Слышал.

– Что думаешь?

– Хорошо.

– Хорошо?

– Хорошо. Киев – большой город. Теперь – наш.

– И?

– И – один большой город меньше для них, на один большой больше для нас.

Огурцов умел говорить про большие события так, как будто они состояли из маленьких частей. Это была его деревенская – нерасплываемость. Каждое событие – конкретно, в его измеряемых частях.

Я кивнул.

– Сёма.

– Да.

– Конев – там.

– Где?

– В Киеве. Командующий фронтом всегда едет в освобождённый город.

– Ты – поедешь?

– Если позовут.

– Позовут.

– Откуда знаешь?

– Конев тебе верит. Он зовёт верных в важные дни.

Я смотрел на него.

– Ты – растёшь, Сёма.

– Я живу.

Через два дня – вызов от Конева.

«Майор Ларин. Если возможно – приехать в Киев на двое суток. Совещание командного состава в штабе фронта в Дарнице. И. Конев.»

Я показал записку Иваньковскому.

– Поезжай, – сказал он. – У меня плацдарм стоит. На двое суток – обойдусь.

– Точно?

– Точно.

– Тогда – еду.

В Киев я приехал восьмого ноября.

Город был – другой, чем я ожидал. Не разрушенный. Не сожжённый. Не пустой. Просто – другой. В ноябре сорок первого, когда я въезжал в него глазами Ларина из той жизни, по фильмам и фотографиям, он был – большой и живой. Сейчас – большой, но – раненый. Часть домов – без окон, часть улиц – без булыжника (немцы выламывали для дорожного покрытия), часть районов – без жителей. Те, кто остался, ходили по улицам осторожно, как ходят в чужом городе – хотя это был их.

Огурцов смотрел в окно машины.

– Серёж.

– Да.

– Это – Киев.

– Это Киев.

– Большой.

– Большой.

– Я раньше думал – в книгах преувеличивали.

– Не преувеличивали.

– Хорошо.

В Дарнице, на левом берегу Днепра, был штаб фронта. Не «временный, как в палатке», а – настоящий, в школе. Конев меня принял через час после прибытия.

– Майор. С возвращением.

– Спасибо, товарищ генерал армии.

– У меня к вам – два дела. Первое – обзор ваших трёх дивизий. Бабкин, Хохлов, Кузьмин. Второе – отдельный вопрос.

– Слушаю.

– Бабкина и Хохлова я в ближайшее время разводить не буду. Бабкин – на правилах работает, мне нужны устойчивые. Хохлов – открылся, благодаря вам. Спасибо.

– Не за что.

– Кузьмин – снимаю. С двадцатого ноября. Назначаю на его место – генерал‑майора Свиридова. Свиридов – кадровый, хорошо себя показал в Прохоровке. Я хочу, чтобы вы с ним в декабре поработали – как с Иваньковским в сентябре.

– Согласен.

– Это – первое.

Конев откинулся.

– Второе. Вас спрашивают в Москве.

Я смотрел на него.

– Снова?

– Снова. Не Серебров. Сергеев.

– Один?

– По бумаге – один. Устно – Сергеев и кто‑то ещё, кого он не называет. Я думаю – Антонов.

Я молчал.

– Майор.

– Да.

– Я не спрашиваю – что у вас с Антоновым. Я просто передаю.

– Спасибо.

– Не за что. Едете в декабре, с десятого по пятнадцатое. Я отпускаю. Серебров оформит дорожные.

– Так точно.

– И – последнее. Оставайтесь в Киеве на сегодняшний вечер. У меня – небольшой ужин для своих, в честь освобождения. Я хочу – вас пригласить.

– Спасибо, товарищ генерал армии.

– Не за что.

Я вышел.

В коридоре – Зыкин у своего стола.

– Майор.

– Зыкин.

– Долго на этот раз.

– Дело было.

– Понимаю.

Я подсел к его столу.

– Зыкин.

– Да.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что про Большую Луку Коневу сказал.

Зыкин помолчал.

– Я не должен был.

– Должен был. Потому что – Конев туда поехал. Это – изменило вещи.

– Изменило?

– На фронте теперь по‑другому относятся к освобождённым сёлам. Это – Конев, после Большой Луки.

– Тогда – рад.

– Я тебе обязан.

– Не за что.

Это был – один из тех коротких разговоров, после которых остаётся надолго что‑то тёплое. Зыкин был – тихий, точно как Огурцов. Они были – один тип.

– Зыкин.

– Да.

– У тебя – семья где?

– Под Калугой. Деревня Пятины.

– Целая?

– Целая. Жена, двое.

– Пишут?

– Пишут.

– Хорошо.

– Хорошо.

Вечером был ужин у Конева.

Изба была – большая, реквизированная у местного. Хозяева вышли заранее – Конев распорядился сразу: семья жила в флигеле, ужин – в основной избе. Стол накрыт скромно, но достойно. Конев сидел во главе. Всего – человек пятнадцать офицеров штаба и приглашённых. Я был – с краю.

Конев поднял первый тост.

– Товарищи. За освобождение.

Все встали. Выпили.

Конев – без особой риторики. Он не любил длинных речей. Просто констатировал факт. После этого – разговоры пошли свободнее.

Сидевший рядом со мной – генерал‑лейтенант, я его не знал.

– Майор Ларин?

– Так точно, товарищ генерал.

– Ширяев. Заместитель начальника тыла фронта.

– Очень приятно.

– А я – про вас слышал. От Иваньковского. От Северикова. От Каратаева.

– Они – добрые люди.

– Они говорят – у вас особенный метод.

– У них такой же.

– Но – ваш – раньше.

– Возможно.

Ширяев улыбнулся.

– Майор. Я тоже – так буду говорить с подчинёнными. Слушать, спрашивать, не отвечать сразу.

– Это – не «метод». Это – здравый смысл.

– Здравый смысл – самый редкий из методов.