Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 100

– Готовить – сейчас?

– Сейчас. Не ждать.

– Что предлагаете?

– Узловую оборону по схеме на участке от высоты сто семь до речного поворота. Три полка – три узла. Корнилов – центр, у него полная форма метода. Безуглов – северный фланг, у него рабочая. Гаранин – южный фланг, у него усечённая, по правилам.

Шмыгалёв смотрел на карту.

– Гаранин на южном фланге?

– Так точно. Южный фланг – это речной поворот. Местность для обороны выгодная, противнику развернуться негде. Полку с усечённой подготовкой это самое подходящее место. Там правила работают.

– А если основной удар придёт именно на южный фланг?

– Не придёт, – сказал я.

– Уверены?

Я думал секунду.

– Не на сто процентов. Но сильно. Немцу для удара через речной поворот нужно сначала захватить переправу, а переправа узкая – простреливается. Они туда не пойдут. Пойдут по центру или севернее, где обзор лучше и местность ровнее.

Шмыгалёв смотрел на карту ещё минуту. Шукшин стоял рядом – не вмешивался, просто записывал.

– Принято, – сказал Шмыгалёв. – Готовим оборону по вашей схеме. Корнилов, Безуглов, Гаранин – вызвать, объяснить.

– Так точно.

Готовили девять дней.

Это было больше, чем по уставу – устав предписывал три‑четыре дня на подготовку оборонительной позиции. Шмыгалёв дал девять, потому что Шукшин убедил: лучше дать запас. Если контрудар придёт через семь – ничего страшного, последние два дня в спешке доделаем. Если придёт через двенадцать – выиграем время на проверку.

Я работал с тремя полками параллельно.

Корнилов – самый простой. Он понял схему ещё в Бекетовке, теперь применял на конкретной местности. Я приходил, смотрел, иногда поправлял в одной точке, иногда не поправлял ни в одной. У Корнилова в третьей роте оказался тот лейтенант Сычёв, с которым я говорил у костра в Новый год. Сычёв расставлял свой взвод сам – я смотрел и узнавал то, чему сам учил у овражка. Это было правильное узнавание.

Безуглов – самый интересный. Он строил оборону интуитивно – так, как привык за тридцать лет. Я приходил, мы смотрели. Я переводил то, что он сделал, на язык метода: «вот это – узел», «вот это – мешок», «вот это – связка между узлами». Безуглов слушал и кивал.

– Это всё то же самое, что я делал, – говорил он.

– То же самое.

– Тогда зачем называть?

– Чтобы ваши сержанты могли повторить, не споря с вами.

– Они и так не спорят.

– Не спорят, потому что вас слушаются. А когда вас не будет – будут спорить.

Безуглов подумал.

– Куда я денусь.

– Куда угодно. На повышение, в санбат, в землю. Метод должен работать без вас.

Безуглов кивнул.

– Принято.

На пятый день я застал его одного, у овражка на правом фланге. Он стоял, смотрел вниз – туда, где предполагался основной танкоопасный участок. Снег был плотный, идти было удобно, я подошёл сзади. Он услышал – обернулся.

– Капитан.

– Полковник.

– Что‑то не так.

Это было его обычное приветствие в последние дни – он сразу спрашивал, что не так, как будто я приходил только с замечаниями. Я не приходил с замечаниями. Но он привык, что приходят.

– Не «не так», – сказал я. – Просто хотел посмотреть с вами этот овраг.

Он кивнул. Указал палкой:

– Танки сюда пойдут. Это – единственное место, где они смогут развернуться в боевой порядок. Слева – лес, справа – крутой подъём. Здесь – широко.

– Сколько танков?

– Восемь‑десять. Больше не пройдёт за раз.

– Где встречать?

– Здесь, – показал ниже, у изгиба оврага. – Они будут идти с горки, машины раскачиваются, прицельность хуже. Я ставлю противотанковые там.

– Сколько?

– Четыре. Два сорокапятки, два – семьдесятшестимиллиметровых.

– Всех – на одной точке?

– На одной.

– А если они начнут обходить?

Безуглов посмотрел на меня.

– Не начнут.

– Уверены?

– Уверен. Они немцы. Немцы любят прямую дорогу.

Я смотрел на него.

– Безуглов.

– Да.

– Это не аргумент.

– Это опыт. С тридцать девятого, с финской.

– А если попадётся не такой немец? Если окажется умный?

Безуглов помолчал.

– Тогда мне будет тяжелее.

– Сильно тяжелее.

– Знаю.

– Может, всё‑таки разнести? Два – здесь, два – на флангах? Если они обходят – встретят на флангах.

– Тогда здесь – слабее.

– Здесь и так у вас узел. Два орудия плюс пулемёты – достаточно для основного направления. А фланги без противотанковых – это обнажённое место.

Безуглов смотрел на овраг. Долго.

– Капитан.

– Да.

– Я всю жизнь ставил противотанковые так – кулаком. Все четыре в одну точку.

– Знаю.

– И всегда работало.

– Сейчас тоже сработает. Если повезёт.

– А если нет?

– Если нет – у вас на флангах люди останутся без поддержки. Это потери.

Безуглов молчал.

– Безуглов, – сказал я. – Я не говорю, что вы делаете неправильно. Я говорю, что есть другой способ. Подумайте.

– Подумаю.

Я ушёл.

На следующий день Безуглов сам нашёл меня – в избе у Дёмина, где я обедал с Огурцовым.

– Капитан. На два слова.

Я вышел. Стояли на крыльце.

– Я подумал, – сказал Безуглов. – Перенёс одно орудие на левый фланг. Одно – на правый. Два оставил у изгиба.

– Хорошо.

– Тяжело было.

– Знаю.

– Не потому что несогласен. А потому что – старая привычка.

– Старые привычки тяжелее всего ломать.

– Капитан.

– Да.

– Я не люблю, когда меня учат.

– Знаю.

– Но я уважаю, когда учат правильно.

– Спасибо.

– Не за что.

Он постоял ещё. Потом сказал:

– Скажу вам одну вещь. Я тридцать лет в армии. Я видел много инструкторов. Большинство – учат тому, чего сами не делали. Вы – другой. Вы говорите то, что сами проверили. Это видно.

– Откуда видно?

– Из деталей. Из того, как вы говорите про противника. Не «противник», а «они» – как про живых людей. Это говорят те, кто их видел. Не из штаба.

Я молчал.

– Я не спрашиваю, где вы их видели, – сказал Безуглов. – Не моё. Просто говорю – видно.

– Спасибо.

– Не за что.

Он спустился с крыльца. Пошёл к своему полку.

Я смотрел ему вслед и думал: Безуглов – третий за месяц, кто прямо или косвенно сказал «вы говорите как тот, кто видел». До него – Корнилов и аналитик из комиссии. Это была накапливающаяся мелочь. Они все говорили мягко, без давления, но говорили. Это значило: ткань легенды истончилась настолько, что её уже не нужно поддерживать. Все, кто рядом со мной долго, понимают – что‑то не так с моей биографией. И никто не настаивает на объяснении. Потому что объяснение им не нужно. Им нужен метод.

Это было то, на что я раньше не смел рассчитывать.

Гаранин – самый трудный. И самый интересный одновременно. Он работал по правилам, которые я написал для него ещё в Бекетовке. Двадцать восемь пунктов, конкретные действия для конкретных ситуаций. Гаранин следовал им буквально – и тренировал свой полк по этим правилам.

Я приходил, смотрел. У Гаранина третий батальон – командир капитан, фамилию не запомнил сразу, – занимал левый край сектора, у речного поворота. Сам капитан был молодой, лет двадцати восьми, из недавно произведённых. Я наблюдал его на занятиях – он командовал чисто, без суеты, но не глубоко. Действия его людей были правильные, но плоские: они делали что положено, не больше.

Это было то, чего хотел Гаранин: молодые делают правильно, не вникая в смысл. Чтобы выживали.

– Полковник, – сказал я Гаранину, когда мы стояли над картой. – Ваш капитан на левом крае.

– Ольшанский, да.

– Если на него пойдут серьёзно – он удержит?

– По правилам – удержит.

– А если по правилам не получится? Если ситуация не из тех двадцати восьми, которые мы расписали?

Гаранин подумал.

– Тогда – не знаю.

– Это тревожно.

– Знаю. Но другого нет.

– Может, ему – кого‑то рядом? Из тех, кто умеет думать?