Лаосский Гамбит (СИ) - Симович Сим - Страница 43

— Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя… — одними губами прошептал снайпер, замирая в многочасовом, неподвижном ожидании. — Но к тебе не приблизится.

Лагерь советских диверсантов обрел своего ангела-хранителя. И этот ангел не знал промахов.

Прапорщик Иннокентий Петрович Пилюля ненавидел джунгли всеми фибрами своей желчной, сугубо утилитарной души. Здесь всё пыталось укусить, ужалить, заразить или покрыть плесенью драгоценное казенное имущество. Поэтому к организации полевого лазарета санинструктор подошел с фанатизмом средневекового инквизитора, обустраивающего пыточную.

Медицинский блок разместился в небольшой скальной нише прямо у ручья. Место было сухим, прохладным и недосягаемым для прямых солнечных лучей. На ровном каменном плато, застеленном трофейными плащ-палатками, эскулап разложил свои сокровища.

— Вот ведь буржуйские морды, — сладострастно бормотал Пилюля, потроша зеленые пластиковые аптечки, изъятые из сейфов «Омеги-Три». — Жрут в три горла, а бинты мотают как на парад. Зато антибиотики — мое почтение. Морфин в шприц-тюбиках… Хирургический шелк… Эх, мне бы эту сумку да в Рязань, в гарнизонную поликлинику! Я бы там королем ходил.

На соседнем настиле из нарубленного бамбука, вытянувшись по стойке «смирно» в горизонтальном положении, лежали Зимин и Тарасов. Раненые бойцы старались дышать через раз, чтобы лишний раз не привлекать внимание разошедшегося главврача.

Но от всевидящего ока Петровича укрыться было невозможно. Ефрейтор Зимин неосторожно шевельнулся, пытаясь поудобнее устроить ноющую ногу, и тихо, сквозь зубы, цыкнул.

Прапорщик замер. В руках санинструктора угрожающе блеснул хирургический зажим. Медленным, хищным шагом медик приблизился к лежанке.

— Это что сейчас было, ефрейтор? — вкрадчивым, пугающе ласковым голосом поинтересовался Пилюля, нависая над бойцом. — Это что за предсмертные арии в моем образцово-показательном санатории?

— Никак нет, товарищ прапорщик! — Зимин моментально покрылся холодным потом, понимая, что совершил тактическую ошибку. — Просто мышцу потянуло. Случайно вырвалось. Готов к выполнению боевой задачи!

— К выполнению задачи он готов, посмотрите на этого Илью Муромца! — рявкнул эскулап, мгновенно срываясь на привычный рык. — Ты у меня готов только казенные бинты переводить! Слушать мою команду, симулянты недобитые! Если я услышу еще хоть один стон, хоть один жалобный писк — я забуду клятву Гиппократа. Я вспомню заветы графа Дракулы!

Пилюля извлек из недр своей пухлой сумки гигантский, устрашающего вида шприц Жанэ, которым в мирное время промывали уши, и выразительно покрутил его перед носами раненых.

— Я лично, вот этими самыми руками, пропишу вам чудодейственную пролетарскую клизму! Скипидаром напополам с толченым стеклом! А для закрепления терапевтического эффекта — смажу швы йодом. Сверху! Без наркоза! Вы у меня не то что по джунглям побежите, вы в стратосферу выйдете без ракеты-носителя! Больные, я доступно излагаю протокол лечения?

— Так точно, товарищ прапорщик! — хором, с невероятным энтузиазмом гаркнули Зимин и Тарасов. Лица бойцов приобрели здоровый румянец, а боль в ранах чудесным образом отступила перед угрозой радикальной медицины.

— То-то же. Чудодейственная сила профилактической беседы, — самодовольно хмыкнул Пилюля, пряча свой главный аргумент обратно в сумку.

Раздался тяжелый хруст ломающихся веток, и на поляну перед лазаретом вышел Ян Генрихович Кабыздох. Обрусевший немец тащил на плече два массивных ящика с сухпайками, которые казались в его лапищах спичечными коробками. Гигант аккуратно опустил груз на землю и с искренним восхищением посмотрел на медика.

— Герр прапорщик, ваш педагогический талант вызывает священный трепет, — басовито хохотнул штурмовик, утирая пот с широкого лба. — Как метко замечал великий Артур Шопенгауэр: «Врач видит человека во всей его слабости». Но только советский санинструктор способен эту слабость так виртуозно конвертировать в боевую готовность!

— Ты мне зубы не заговаривай, философ недоделанный, — огрызнулся Пилюля, хотя в глазах блеснуло удовлетворение. — Припер сухпайки? Молодец. А теперь иди отсюда, не нарушай стерильность моего оперблока. От тебя немытым кабаном несет.

— Обижаете, Петрович. Я пахну порохом, мужской доблестью и триумфом воли, — невозмутимо парировал Кабыздох, присаживаясь на пустой снарядный ящик. — К слову о воле. Старина Иммануил Кант утверждал, что две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением: звездное небо надо мной и моральный закон во мне. Но, глядя на твои методы реабилитации, я бы смело добавил третью вещь.

— И какую же? — санинструктор подозрительно прищурился, пересчитывая ампулы с антибиотиками.

— Угрозу двухлитровой клизмы! — жизнерадостно громыхнул гранатометчик. — Это, доложу я вам, почище любого категорического императива работает. Вон как пацаны лежат, даже моргать боятся. Идеальная дисциплина духа и тела. А если серьезно, как они?

Голос гиганта мгновенно потерял насмешливые нотки, сменившись суровым, братским беспокойством.

Пилюля тоже перестал играть в злого гения медицины. Прапорщик устало потер переносицу и кивнул на пациентов.

— Жить будут. У Тарасова всё чисто, без заражения. Организм молодой, прет как на дрожжах. Зимину тяжелее, крови много потерял, но швы не разошлись во время марша. Трофейные антибиотики — вещь сильная. Пару дней отлежатся, пожрут нормальной тушенки, и можно ставить в строй. Но ты им этого не говори. Пусть боятся моего шприца, так оно надежнее. Страх смерти мобилизует иммунитет.

— Мудро, — одобрительно кивнул Ян Генрихович. — Эрих Мария Ремарк писал: «Что может дать один человек другому, кроме капли тепла?» Ты, Петрович, даешь не тепло. Ты даешь живительного пинка, который вытаскивает с того света. Ладно, пойду проверю, как там Ваня Скобарь со своим аппаратом. Спирт для медицинских нужд скоро понадобится?

— Медицинский спирт — это кровь полевой хирургии! — оживился санинструктор. — Передай этому псковскому кулибину: если продукт будет отдавать сивухой, я его самого через змеевик пропущу! Мне нужен чистый ректификат!

В этот момент на границе лазарета бесшумно появился командир. Хмельницкий окинул взглядом разложенные медикаменты, вытянувшихся по струнке раненых и кивнул своим мыслям.

— Докладывай, Петрович. Боеспособность отделения?

— Двое тяжелых стабильны, идут на поправку. Шульгу перевязал, рана не воспалена. У остальных — ссадины, ушибы, мозоли и легкая степень обезвоживания, — четко, по-уставному отрапортовал прапорщик. — Медикаментов из запасов янки хватит, чтобы открыть здесь районную поликлинику. Готовы к любым задачам, товарищ старший лейтенант.

— Добро, — глаза офицера холодно блеснули. — Тогда заканчивай инвентаризацию и готовь индивидуальные аптечки на каждого бойца. Базу мы обустроили. Пора начинать охоту.

Глава 21

На берегу ручья, в густой тени ущелья, рождался шедевр армейской инженерной мысли. Конструкция выглядела так, будто ее собирали из металлолома после ядерной бомбежки, но при этом работала.

Иван Михайлович Скобарь сидел на корточках перед костром и с нежностью часового мастера обмазывал свое детище. Основой аппарата стала массивная, потемневшая латунная гильза от американского 105-миллиметрового снаряда. Вместо труб пулеметчик приспособил выпотрошенные стебли бамбука. А венцом творения был изящный медный змеевик, который запасливый богатырь скрутил с остова сгоревшего вертолета еще на базе ЦРУ.

— Глина тут хреновая, скажем прямо. Как сопли, — недовольно прогудел десантник, вмазывая серую массу в стык между гильзой и бамбуком. — Но ничего, стянем. Давление в котле шуток не любит. Металл у буржуев крепкий, но наша закваска и не такое рвала.

Ян Генрихович Кабыздох, сидевший напротив с охапкой дров, радостно оскалился. Обрусевший немец подкинул веток в огонь и плотоядно уставился на гильзу. Внутри уже глухо булькала ядреная смесь из растолченных диких бананов, тропических ягод и сахара, экспроприированного из сухпайков рейнджеров.