Прапорщик 1914: Танненберг (СИ) - Градов Константин - Страница 46

Паника схлынула, а горе осталось — и горе это, не находя себе выхода, принялось искать виноватого, как ищет его всякая большая беда.

— Кто ж это допустил? — хрипел рядом бородатый солдат, тряся кулаком в сторону неведомого штаба. — Кто завёл нас в эдакую прорву? Кому теперь за это отвечать?

— Генералы и сгубили, — отзывался другой, тощий и злой. — Сидели по картам, водили пальцем, музыку слушали, а мы вот где полегли, в чужом болоте.

— Измена, — убеждённо сказал кто-то сзади. — Продали нас. Немцу-то всё наперёд было известно, каждый наш шаг, каждый поворот. Без измены так не бывает на свете.

— Дура ты, — устало отозвался старый, надломленный солдат, без злобы уже, одной усталостью. — Какая там измена. Сами влезли, по своей же глупости влезли. Оно завсегда так: где дурь, там и измены никакой не надо. Кто ж знал, что эдак выйдет. Никто наперёд не знал.

«Кто ж знал» — эти два слова легли на меня тяжелее всех проклятий, какие звучали вокруг. Я-то знал. Один из всей этой толпы, из всей этой погибшей армии. Знал общую форму беды и её страшный размер. И ничего не отвёл. Я сглотнул и промолчал — сказать тут было нечего такого, что не вышло бы либо ложью, либо хвастовством.

Бородатый солдат вдруг обернулся ко мне. Он знал уже, что я из тех, кто вывел из мешка людей, — такая слава бежит впереди человека.

— Вашбродие. — Он схватил меня за рукав, не отпускал. — Ты вон своих-то вывел. Скажи по совести: можно было не лечь? Можно было спастись всем? Или уж так нам на роду написано было — лечь костьми?

Все, кто был рядом, обернулись ко мне. Ждали. Рукав в кулаке бородатого натянулся туже. Сказать «да, можно было» — значило сказать всё остальное; солгать — значило обмануть людей, которым лгать в это утро было совсем уж подло. Я выбрал третье.

— На роду, братец, ничего не пишется, — сказал я. — Пишут люди. Там, наверху, по чистой карте, в сухих сапогах. Им оттуда виднее — и сосед на месте, и фланг прикрыт, и болото стоит, где велено. А карта — это ещё не земля. Вот и вся ваша беда. Тут не Бог виноват и не измена. Тут карту перепутали с землёй, бумагу с кровью.

Они подумали над этим. Бородатый крякнул, почесал в затылке. Ответ вышел не утешительный и не злой, а такой, в который можно было поверить, не теряя последнего достоинства, — и они приняли его, и отвернулись каждый к своему горю.

Поодаль, на перевёрнутом снарядном ящике, сидел штабной офицер — капитан, судя по аксельбанту, из тех самых, что привезли весть, — и был он страшнее всех вокруг не раной и не грязью, а лицом. Лицо у него было пустое, совершенно выжженное. В руках он вертел сложенный вчетверо лист — не то приказ, не то донесение, — разглаживал его на колене ребром ладони, складывал снова и опять разглаживал, не глядя на бумагу и, верно, давно уже не помня, что это за бумага и зачем она у него. Он смотрел перед собой и говорил, не обращаясь ни к кому, ровным мёртвым голосом, и от этого ровного голоса делалось жутче, чем от любого воя.

— Я ведь приказы возил, — говорил он. — Из штаба в корпуса и обратно. Я эти приказы своими руками держал. Их умные люди писали, в чистых палатках, при свечах, ночей не спали. И всё было верно на карте. Всё сходилось, всё ложилось одно к одному. А вышло — вот это. Как же оно так, господа? Как же это так выходит, что всё верно — а на земле вот это?

Никто ему не отвечал. Да он и не ждал ответа ни от кого.

К вечеру меня наконец отпустило — не горе, горе никуда не делось и не денется, а та лихорадка, в которой я простоял на ногах весь этот длинный день. Я отошёл к самому краю пункта, туда, где покосившийся плетень да заросшая канава отделяли нас от пустого тёмного поля, опустился на холодную землю, привалился спиной к трухлявому столбу плетня и долго смотрел, как садится за дальним лесом мутное, нелетнее, словно бы вылинявшее солнце, и как остывает с заходом его сырая августовская земля, отдавая в спину последнее накопленное за день тепло. От канавы тянуло стоялой водой и палым листом, а за спиной, на пункте, уже зажигали где редкий костерок, где фонарь, и эти живые жёлтые точки в наступавшей темноте были единственным, что хоть как-то теплило это горькое, осиротевшее за день поле.

Сорока отыскал меня и там — второй вечер кряду, как на дежурство: видать, положил себе ходить ко мне всякий день, покуда не выпустят. Принёс откуда-то котелок горячего, сунул мне его в руки молча, сел рядом на корточки и закурил свою трубку, и горький махорочный дым потянуло прочь, в сторону поля.

— Ешь, вашбродие, — сказал он. — Ты ведь со вчерашнего ничего не ел. Командир не ест — и люди следом не едят, оно так уж заведено.

Я стал есть, через силу, поначалу не чувствуя ни вкуса, ни того, горячо или нет; ложка стучала о край котелка. В котелке оказалась пшённая размазня с волоконцами солонины, и где-то на третьей ложке тело вдруг вспомнило, что не ело со вчера, и приняло еду жадно, помимо меня, и стало мне на минуту так просто и животно хорошо, как бывает хорошо только очень усталому и очень голодному человеку. Сорока попыхивал трубкой и молчал, давая мне поесть, а потом сказал негромко, глядя в темнеющее поле:

— Слыхал я, как ты давеча на ящике-то кричал. Про немца который. Кабы не ты, потоптали бы они друг дружку, как пить дать. Я в Маньчжурии этакое видал. Под Мукденом раз пустили слух, будто обходят, — и батарея с передков снялась без приказу, поскакала, своих же на дороге подавила, на моих глазах двоих в кашу. А японца того и в помине не было, версты за три стоял. Вот и считай: страшнее всякого японца своя же толпа в страхе.

— Не я один кричал, — сказал я. — Унтер пособил. Офицер. Невелика наука — заорать «стоять» громче прочих. На том вся моя стратегия нынче и кончилась.

— Ну-ну, — хмыкнул он в прокуренные усы. — Не ты один. Только без тебя бы оно и не сдержалось. — Помолчал, пыхнул трубкой, поглядел на меня искоса. — А вот скажи ты мне, вашбродие. Ты ведь чуял. Я за тобой который уж день примечаю. Ты эту беду наперёд чуял — ещё тогда, когда мы все вперёд весёлые пёрли, с песнями. Откуда оно в тебе? Не по-людски это — эдак чуять.

Вот он, тот самый вопрос, которого я страшился пуще любого штабного дознания. И простая мужицкая хитрость Сороки подобралась к правде куда ближе, чем весь казённый формуляр со вчерашним его карандашом.

— Ремесло, Кузьма Лукич, — ответил я ему так, как отвечал всегда. — Глаз пристрелянный, только и всего. Где тонко — там и рвётся, это тебе любой инженер скажет, без всякого колдовства. Кабы я и впрямь чуял наперёд, как ты говоришь, — сидел бы нынче не на этой канаве, а в штабе, при кофее, и беду упреждал телеграммами. А я вон где сижу.

— Инженер, — повторил он с явным сомнением, пыхнул трубкой. — Ну, пущай инженер. У меня дед колодцы копал — тоже, бывало, скажет: тут рой, а тут не рой. И ведь не ошибался, старый чёрт. — Сплюнул табачную крошку. — Пущай инженер.

В мой пристрелянный глаз он не верил — был для этого слишком стар. Но видел, что правды своей я ему не отдам, и тянуть её клещами не стал. Оставил мне её, как оставляют человеку его рану, не ковыряя в ней грязным пальцем.

Я сидел в сгущавшейся темноте, и с уходящим днём уходила из меня последняя горячка правоты, оставляя одну тихую, ломотную усталость в спине и в ногах, какая остаётся в теле не от труда даже, а от долгого, через силу, держания себя в руках. Знание моё таяло. Того, что ещё вчера стояло во мне ясно, числами, датами, порядком ударов, я нынче почти уже не помнил, и тщился иной раз нащупать в памяти знакомую веху — а там, где она была, оставалась одна меловая тень да гладкое место, будто и не писали тут ничего отродясь. И, по правде сказать, не больно я за ту память держался: пусть тает, оно и легче нести. А что оставалось взамен — то добыто было уже не оттуда, не из вытертой подчистую справки, а здесь, на этой самой земле, своим горбом, своим недосыпом да своими же кровавыми ошибками: умение читать землю, и людей, и огонь, ставить пулемёт туда, где он смолчит до часу и достанет наверняка, угадывать заранее, где тонко и где порвётся. Этого у меня не отнимет уже никакой штаб и не сотрёт никакая чужая рука. Это, в отличие от тающей справки, не убывало день ото дня, а росло от каждого прожитого боя. На него теперь, когда справка дотает совсем, и опираться.