Прапорщик 1914: Танненберг (СИ) - Градов Константин - Страница 35

Я расстегнул на нём заскорузлую от крови шинель и оторвал ту самую верхнюю пуговицу — ту, которую он всю свою коротенькую солдатскую жизнь крутил и теребил негнущимися от вечной робости пальцами и которую только что, уже умирая, на этом склоне искал рукою и не нашёл. Зачем я её оторвал — не знал и сам, и спроси меня кто, не сумел бы ответить. Нитки поддались туго, с трудом, я рванул их, намотал пуговицу на палец и спрятал в карман гимнастёрки, к Брусникинским часам, что всё ещё мерно, не сбившись ни на единый удар, тикали у меня на груди. Пусть лежат вместе, рассудил я. Заводилась у меня, видно, своя особая казна — пуговица да чужие часы, и каждая вещь в ней с покойника.

Подошёл Сорока. Я услыхал его приближение не по шагам, которых за стонами и не разобрать было, а по той особенной тишине, которую он принёс с собою и которая шла впереди него, как холодок перед грозой. Он встал надо мной и над мальчишкой и не сказал ровно ничего. Сорока, у которого на всякую беду спокон веку водилась подходящая байка, а на всякий страх — своя прибаутка, под которую и помирать не так тошно, — Сорока молчал. Стащил с седой стриженой головы мятую шапку, скомкал её в большом узловатом кулаке. Смотрел на мальчишку, которого все эти долгие дни нянчил при себе, как родного внука, подкармливал тайком от других из своего скудного сухаря, учил уму-разуму да наматывать на ногу портянку, чтоб не сбил в кровь, — смотрел долго, не отрываясь, и кадык его на жилистой шее дёрнулся раз и другой, и сухие губы шевельнулись, силясь сложиться в слова, но не сложились ни в слово, ни тем паче в шутку. Перекрестился он широко, размашисто, по-крестьянски, на чужое прусское небо, потом снова нахлобучил шапку и отвернулся. И сделался вдруг разом тем, кем и был всегда там, под всем своим неунывающим балагурством: немолодым, насмерть уставшим мужиком, схоронившим на двух своих войнах слишком многих, чтоб эта новая яма далась ему легко.

Молчание это сказало столпившимся людям больше и громче всяких слов. Они стягивались к склону отовсюду, по одному и по двое, обнажали головы, мяли в руках шапки и глядели на Сёмку — на самого молодого из нас, на мальчишку, что только вчера вечером у потухшего костра шептался о чём-то своём с таким же безусым, как он сам, новобранцем, — и лица их, обветренные, чёрные от пороха и усталости, тяжелели и каменели прямо на глазах. Заслон обошёлся нам дорого: одиннадцать человек убитыми, считая с Сёмкой, и раненых против того вдвое. Но Сёмка и в этом скорбном счёте стоял наособицу, отдельной строкой. Его знали все и поимённо, до последнего обозника. Его берегли всем отрядом, всем гуртом, как берегут общую отраду. Он был наш общий младший, наш птенец, наша живая надежда на то, что не вся ещё молодость поляжет в этих болотах. А теперь у ворота его темнела недокрученная, так и недотеребленная до конца пуговица — и в ней одной было сказано про эту войну больше, чем в любой полковой ведомости убыли.

Молоденький доброволец — тот самый, что ещё вчера у костра о чём-то шептался с Сёмкой по-мальчишески, — стоял теперь над телом единственного своего тут друга и не плакал. Глядел сухими, остановившимися, ничего не видящими глазами, и было это куда страшнее самого горького, навзрыд, плача. В восемнадцать лет над убитым ровесником ещё не умеют горевать как следует — над ним цепенеют, столбенеют, не вмещая случившегося. Я подошёл и положил ему руку на плечо — так же, как клал её когда-то самому Сёмке за бруствером, когда того впервые трясло под огнём, — и сказал негромко:

— Пойдём, голубчик. Ему уже не поможешь, а живым ещё идти.

Зотов с двумя солдатами стаскивал к подножию гряды наших убитых и клал их рядком на расстеленную плащ-палатку; делал он это молча, неспешно, бережно, и сам, наклоняясь, поправлял каждому застывшие руки вдоль тела, словно укладывал спать. Раненых сносили в жидкую тень под скат гряды; фельдшера у нас отродясь не было, и перевязывали кто чем горазд — рвали на бинты собственное исподнее, стягивали рубахи с убитого германца, благо тому уже не нужны. Я прошёл вдоль ряда раненых, у каждого приостанавливаясь хоть на миг. Один, с навылет пробитым бедром, поймал меня слабой рукой за полу шинели и спросил враз пересохшим, чёрным ртом, прошли ли.

— Прошли, — сказал я ему. — Горловина наша.

Он закрыл глаза и обмяк, будто только этого и ждал. Я поднял из грязи брошенный германский карабин, оттянул затвор — патроны были, полный магазин, маслянисто блеснули, — и велел собирать всё дочиста, что германец оставил в окопах в спешке отхода: пулемётные ленты, винтовки, россыпью патроны, тугие ранцы с галетами и консервами. Правый пулемёт германец, отходя, уволок с собою; левый, побитый гранатами, валялся у бруствера — кожух в рваных дырах, щиток своротило. Зотов оглядел его хозяйски, поковырял пальцем пробоины и махнул рукой: дыру-другую заткнул бы чопиком, держала бы вода, — а тут и чинить нечего, и тащить через гать некому. Зато германскую ракетницу с кожаной сумкой патронов к ней Зотов прибрал — хозяйственный, не спросясь и сам не зная зачем. Без патронов мы дальше, за горловиной, не жильцы и не вояки, а тут вдруг привалило хоть какое, да богатство. И солдаты на этом деле понемногу ожили, зашарили по брошенным окопам, полезли в чужие ранцы, потащили волоком трофеи к подножию; живая, нужная работа мало-помалу растолкала, размяла в людях то мёртвое оцепенение, в которое вогнала их Сёмкина смерть.

Мы похоронили Сёмку и других убитых там же, на отбитой гряде, наскоро и неглубоко — глубже было нельзя, не давало время: германец мог опомниться, собраться с силами и вернуться, и тогда вся наша кровь была бы плачена впустую. Земля на гребне была сухая, песчаная, поддавалась лопате легко, без натуги, и от этой-то её лёгкости делалось почему-то ещё горше — будто и могилы оттого выходили ненастоящие, временные, кое-как, на скорую руку, не по чести. Хоронили без священника и без креста, под негромкие, торопливые, вполголоса сказанные Сорокой слова, в которые я нарочно не стал вслушиваться, потому что знал твёрдо: вслушаюсь — и сорвусь, а срываться командиру при людях нельзя ни на гряде, ни после. Песчаные холмики мы прихлопали сверху лопатами, придавили для верности камнями, чтоб не разрыло ночью зверьё, — и всё, и больше ничего уже было не сделать.

А после я поднял на ноги уцелевших, и мы тронулись дальше. Горловину прошли быстро, гуськом, в затылок друг другу, нигде не задерживаясь: по обе стороны узкой тропы стыла недвижная чёрная вода в жёсткой осоке, и тянуло от неё застарелой гнилью и болотной ржавчиной, а посерёдке вилась та самая сухая гать, по которой только-только, впритирку, проходили носилки с ранеными. Я гнал людей через эту смертную щель без единой остановки — там, где нынче поутру нас уложил бы рядами первый же германский пулемёт, теперь стояла пустота и тишина, только чавкала под сапогами жидкая грязь да изредка крякала, взлетая, потревоженная в камышах утка. За горловиной местность пошла суше, тверже, лес поредел и раздался, и я повёл свой поредевший отряд дальше на юг, прочь из захлопнувшегося мешка, унося на жердях раненых и оставляя за спиной, на гряде, свежие тёмные холмики под чужими прусскими камнями. Сорока шёл рядом со мной первые версты молча, тяжело ссутулясь и глядя в землю, и я не трогал, не теребил его молчания, понимая, что ему сейчас не до меня. А уже под вечер, когда злосчастная гряда осталась далеко позади и скрылась за лесом, он вдруг заговорил — негромко, не глядя в мою сторону, куда-то в пространство перед собой, как говорят порой сами с собою старики:

— Я его, вашбродие, мамке обещал. Под Вяткой. Она к эшелону прибегала, как грузились, совала ему узелок да всё в глаза мне глядела: пригляди, мол, дядя Кузьма, за Сёмушкой, он у меня один. — Сорока пожевал губами. — Вот и приглядел. Довёз.