Прапорщик 1914: Танненберг (СИ) - Градов Константин - Страница 23

Встал, утёрся рукавом, пошёл. Над дорогой свистнуло близко, ещё и ещё; встала пыль столбами, дым, чужие разрывы. Связи нет, соседей нет, приказа нет. Есть взвод, есть я, есть лес за спиной.

Прискакал вестовой от Окунева, без фуражки, и прохрипел:

— Отходи-ить! К лесу! Пока не отрезали!

Поздно почти — но не совсем ещё поздно.

— Взвод! Слушай мою команду!

И тут сказалась наука с хутора. Не побежали врассыпную, как бежал справа целый полк, — оглянулись на меня и ждали слова.

— Перекатами! Гнездо прикрывает гнездо! Пулемёт — последним!

И пошли назад в порядке, отстреливаясь: одно гнездо встаёт и пятится, второе бьёт ему за спину, потом меняются. Кто упал — того подхватывали под руки и волокли, не бросая. Этому за неделю выучили накрепко.

Давить в спину тому, кто огрызается и пятится строем, дорого, и германец, обжёгшись на первой ленте, притормозил, дал нам отойти. Мы уходили битые, поределые — но взводом, не той обезумевшей толпой, что катилась справа.

К лесу мы вышли уже в сумерках — измотанные вконец, поределые, но строем, не толпой; и вынесли всех раненых, и уволокли на руках оба пулемёта, и я, привалившись под первой же сосной, пересчитал своих и недосчитался четверых. Четверо за день. Много для одного взвода — и всё равно постыдно меньше, чем потерял справа сбежавший сосед, от которого к нашему лесу прибилось лишь несколько ошалелых, безоружных, потерявших и винтовки, и память людей. Их Сорока, не спрашивая меня, тут же принялся отпаивать чем-то горячим да сводить в чувство.

Люди валились где стояли — кто на хвою, кто прямо на корни, не разбирая. Сапоги сбиты, шинели в глине с того ската. Один сматывал с ноги портянку, бурую от засохшей крови, и не понять было — своя кровь или с чужого, кого тащил. Раненых уложили в неглубокой ложбинке, на лапник; фельдшера у нас не водилось, перевязывали чем придётся — рвали на бинты исподнее. Пахло смолой, потом и сладковатым, нехорошим — так пахнет от раны, которую не успели промыть. Над лесом ещё стоял дальний гул, но глуше, отвалив к закату.

Сумерки густели, потянуло холодом от земли, и где-то в стороне уже тлел, не разгораясь, прикрытый шинелями костерок — дыму нельзя было давать подняться выше веток. Я сидел, прислонясь к смолистому стволу, и руки мои сами собою делали привычное — откинули дверцу нагана, провернули барабан, камора за каморой, — полон, — сосчитали в подсумке запасные патроны (одиннадцать, и в нагане пять), оправили сбившуюся в сапоге портянку. А голова тем временем укладывала случившееся рядом с тем, что я держал в памяти наперёд. И сходилось — до озноба сходилось: клещи сомкнулись, фланги пали оба, центр обойдён с двух сторон и не нынче-завтра будет заперт наглухо. То самое, что разглядел я пять дней назад на штабной карте, в крошечном чёрном кружке с угловатым чужим именем, и о чём впустую толковал гладкому штабному. Угадал за пять дён — и сижу теперь в этом самом кружке. Вышло из всей моей дальновидности ровно то, что гладкий тот штабной и обещал: ничего. Он-то, надо думать, в эту минуту пьёт чай где посуше и почище — ему моя правота не натёрла ни одной мозоли.

И всё же сбылось оно не так, как мне помнилось из той, прежней, вычитанной из чужих книг истории, — сбылось вкривь, с подменами, словно кто-то нарочно держал верным один лишь общий чертёж, а все размеры на нём переврал. Крупное стало — охват, клещи, мешок, та самая чёрная петля, что затягивалась нынче на горле двух корпусов разом. А мелочь, всё то малое, чем эта петля вязалась на деле, вышла иной до последней нитки. Я не угадал ни дня, ни часа; не угадал, что первым кинется бежать вот этот, а не иной полк; не угадал, что германец нашарит нас именно здесь, на безымянной просёлочной колее, по которой час назад тянулись от него же бегущие.

Брусникин сидел поодаль от всех, один, обхватив руками колени, и глядел в густую темноту перед собою так, будто надеялся что-то в ней разглядеть и не мог. Он был тут старший, он был ротный, кадровый офицер при чине и при двадцати годах службы, — стало быть, ему и вести то, что осталось от роты. Но за этот один-единственный день в нём надломилось что-то, чего я не сумел бы назвать вслух и чего, верно, не назвал бы и он сам. Не трусость — трусом капитан не был и под огнём нынче стоял твёрдо. Надломилось то невидимое, на чём он простоял всю свою жизнь и всю службу, как стоит дом на залитом загодя фундаменте: непоколебимая вера в то, что наверху всё знают, наверху обо всём подумают и обо всём распорядятся, а его, исполнителя, дело малое и честное — исполнить отданный приказ в точности, чисто и в срок. Теперь же исполнять стало решительно нечего, приказы спорили сами с собою, и кадровый этот человек, всю жизнь выученный повиноваться чужому уму, сидел разом наг и растерян как раз в тот час, когда надо было впервые за двадцать лет решать своим. Он отломил от куста сухую веточку и принялся обкусывать её с конца и сплёвывать, обкусывать и сплёвывать, машинально, сам того не замечая, — так грызут пустую травинку, когда внутри грызёт что-то куда похуже всякой травинки. И я, глядя на него со стороны, с нехорошим холодком в груди понимал одно: вести этих людей завтра, похоже, придётся уже не ему. А кому — об этом я покуда старался не думать прямо и в лоб, хотя думалось оно само, помимо всякой моей воли, и обойти этот вопрос стороной не давало.

И вот что выходило из всей моей хвалёной осведомлённости, если додумать её до конца, до самого донышка: знание не вынесло меня из этого мешка ни на единый шаг, ни на сажень. Я сидел в нём ровно так же, как сидели все остальные, — рядом с Брусникиным, что грыз свою веточку и не знал наперёд ничего, рядом с Сорокой, с Зотовым, с уснувшим в обнимку с винтовкой мальчишкой Гулько, рядом с теми четырьмя, кого уже не было и кто остался лежать на скате под открывшимся к ночи холодным небом. Вся выгода моя, всё преимущество человека, наперёд знающего, чем кончится, свелась в итоге к жалкой малости: беду я разглядел чуть раньше прочих — и ровно ничем не сумел ей пособить в большом, в том, что решало судьбу армий. Большое мне оказалось не по плечу и не по чину. По плечу оставалось малое — то самое, ради чего, должно быть, меня сюда и забросило: вывести своих. Вот этот поределый, измотанный, но не рассыпавшийся взвод, что отошёл нынче строем и оттого уцелел как раз там, где сгинул без следа целый полк.

Подошёл Сорока — закопчённый, без шапки, с прожжённой на плече шинелью, но с неизменной трубкой, неистребимый. Он только что отвалил от прибившихся чужаков: напоил, укутал, одному сунул в зубы корку, и тот наконец перестал трястись и заснул сидя. Опустился рядом на хвою, крякнул по-стариковски, размял поясницу кулаком, поглядел в тёмный, глухой лес, за которым где-то смыкалась невидимая железная пасть.

— В мешок, стало быть, угодили, вашбродие, — проговорил он не вопросом, а спокойно, обстоятельно, как говорят о деле уже решённом и обдуманном. — Обложили нас германцы кругом, чисто медведя в берлоге. Со всех боков обложили.

— Угодили, Сорока. Кругом.

— Ну, в мешок попасть — это, вашбродие, ещё полбеды, — отозвался он и принялся не спеша набивать трубку: ковырял большим пальцем табак в кисете, приминал в чашке, всё это в темноте, на ощупь, не глядя — руки знали дело сами. Ни тени спешки, будто и не под немцем сидели. — Из мешка ведь тоже выход есть, был бы ум да терпенье. Мышь — и та прогрызается, коли не суетится попусту да грызёт в одно место. А мы не мыши, нам сам бог велел. Голову не потеряем — прогрызёмся и мы. Не впервой нашему брату в окружении сидеть. В японскую вон тоже сиживали — и ничего, вылезли, кто умней.