Прапорщик 1914: Танненберг (СИ) - Градов Константин - Страница 14

Сзади, в колонне, заводил своё ленивое Сорока. Тот самый недосказанный сказ про тёщу, что оборвал ему фельдфебель, на марше, командой «становись». Балагур наш ничего не забывал и долги свои отдавал исправно: раз обещал досказать — досказывал, выждав лишь подходящую минуту. А минута вышла теперь — в тягучем, нудном предрассветном выдвижении, когда у людей под ложечкой уже посасывает от близкого, неминучего дела и когда складное слово дороже сухаря и крепче чарки.

— Это как же тёщу-то, дядя Кузьма? — подал голос кто-то из молодых, заранее, авансом похохатывая.

— А так, милок. Крепко да с опаской. — Сорока шагал враскачку, попыхивая на ходу незажжённой трубкой, и в голосе его перекатывалась ленивая, уютная хитреца. — Я ведь свою-то тёщу, покойницу, царствие ей небесное, поболе германского фельдфебеля уважал. Та, бывало, бровью только поведёт — а ты уж и руки по швам, и кругом виноват, хоть ещё и не нагрешил, только-только собрался. Вот и винтовку держи: близко, под рукой — чтоб не отбилась, чтоб худого про тебя соседним зятьям не наплела. Да держи опасливо, в оба гляди — потому как обе они, и тёща, и винтовка, чуть зазевался, чуть вовремя не приласкал да не почистил…

Он сделал паузу — ту самую, мастерскую, бережёную паузу перед ударным словом, ради которой и заводится всякая добрая байка.

И в эту-то паузу впереди, за рекой, коротко и сухо стукнуло. Раз. Другой. И покатилось, рассыпалось дробью по всему дальнему берегу.

— … Доскажу опосля, — сказал Сорока буднично, без малейшей досады, и сунул трубку за пазуху, в карман шинели. — Вишь, германец тоже послушать захотел, невежа. Ну да ничего. Сказ не сухарь, не зачерствеет.

И лёгкости разом не стало. Колонна осыпалась с дороги в стороны, в кусты, залегла. Где-то впереди надсаживался, заворачивая роты к реке, осипший офицер. Дело началось.

Мост был взорван — это я разглядел сразу, едва мы выползли к воде на нашем берегу. Средний пролёт обрушен в реку, торчат из воды покорёженные чёрные балки. Германец и тут не сплоховал, прибрал мост за собою загодя. Оставался брод подле моста — торный, накатанный, явный, тот самый, которым тут спокон веку гоняли скотину и возили сено. Сам германец сидел весь на том берегу — за рекой, за трёхсотсаженной полосой голой воды и голого луга, на скате, в деревне; к нам, на наш берег, ему было не дотянуться ничем, кроме огня. Зато огнём он этот явный брод доставал с того берега так ладно, что лучше и не выдумаешь: ляжешь в воду на середине — там тебя и накроет.

Я залёг с взводом в ольшанике у самой воды и смотрел. А полк готовился брать брод в лоб: роты накапливались по кустам, ждали команды, вешали подсумки на шею, чтоб не подмочить патронов. Я же смотрел на тот берег и видел не брод. Я видел, где у германца пулемёт.

Он стоял не на виду, не на колокольне, куда первым делом всякий бы глянул. Он стоял ниже, хитро — в каменном сарае на самой околице, чуть наискось к реке, и держал брод вдоль, продольно, длинной кинжальной струёй, как держал бы его и я на его месте. Всякий, кто полезет в воду напрямик, бродом, — ляжет в воде, не дойдя. Это читалось без догадки, с одного взгляда, по линии берега да по тому, как сел сарай к реке.

— Зотов. Видишь сарай с проломом в стене? Левее колодезного журавля.

Унтер прищурился из-под ладони, всмотрелся.

— Вижу, вашбродие. И дымок оттедова потягивает. Он там, верно.

— Он там. В лоб не пойдём, в лоб он нас и ждёт. Гляди теперь левее, ниже по течению — где лозняк погуще да коряга чёрная из воды. Видишь, берег подмыт, бочаг? Там брода нет, там не ждут. И от того сарая той коряги не достать — мёртвый угол, прикрыты будем.

Зотов оглядел место, куда я указывал, долгим прикидывающим взглядом, смерил на глаз и сарай, и корягу, и воду между ними.

— Достанем, — сказал он негромко, словно про себя. — Оттедова до нас он рукой не дотянется, а мы до него — в самый раз.

Тут подле нас, пригибаясь, перебежал вдоль берега ротный — капитан Брусникин, без фуражки, с расстёгнутым воротом.

— Северцев! Полк пойдёт бродом, в дыму, как пустят завесу! Твой взвод — на правом обрезе роты, вместе со всеми. — Он глянул на меня тяжело, исподлобья. — И не мудри мне опять, слышишь, прапорщик. По уставу нынче. В лоб, со всеми.

— Господин капитан. — Я говорил быстро, твёрдо, не давая ему оборвать. — По уставу можно. Только устав тот не германец писал, а пулемёт его — вон он, в сарае, и устава нашего не читал. Разрешите взводом ниже по течению. Там бочаг, брод не пристрелян, и пулемёт его из сарая не достаёт. Я переправлюсь там, тихо, и возьму ему этот сарай во фланг. Замолчит пулемёт — полк пройдёт большим бродом без большой крови. А в лоб на пулемёт — половину роты в воде положим, и я в той половине.

Брусникин обвёл взглядом лозняк, сарай, меня. Желваки тяжело походили под обветренной кожей. Он стянул с головы несуществующую фуражку, провёл ладонью по седеющему ёжику, по мокрому от росы лбу — так он делал всегда, когда решал трудное. Не по уставу он не любил всем своим кадровым нутром. Но он помнил хутор. И фланги помнил, и свою тревогу.

— Бери, — сказал он наконец, коротко и хрипло. — Под твою голову, прапорщик. Сорвёшь, людей зря положишь — самого после под суд подведу, своей рукой. Выйдет — твоё счастье. С богом. Ступай.

Мы поползли лозняком — берегом, по одному, гнездо за гнездом. Тихо, не звякнуть, не плеснуть. Максим тащили на руках, не волоком; Гулько прижимал ленты к груди, как дитё.

Бочаг открылся, где я и ждал. Берег подмыт, нависает, вода под ним тёмная и глубокая. Брод нащупали шестом — по грудь, дно твёрдое, песок.

— Зотов. Максим на корягу. Ствол — на пролом в сарае.

Унтер залёг, приладил ствол, замер.

— Первое отделение — за мной, в воду. Второе — прикрывает с берега. По моей руке. Не раньше.

Я поднял руку, подержал на весу — и опустил.

— Огонь!

Максим ударил по сараю длинно и кучно, в самый пролом. Брызнула каменная крошка. Германец там пригнулся, осёкся, потерял нас на миг.

— Пошли! В воду! Не стоять, не толпиться!

Полезли. Вода обожгла холодом по самую грудь, винтовки и подсумки задрали над головой. Я шёл первым; дно держало, но течение давило в бок и сносило, и сапоги тут же налились свинцом.

Гулько оскользнулся, хлебнул, ушёл под воду с головой. Я рванул его за лямку, выдернул, удержал на ногах.

— Держись, Сёмка! Ленту не упусти!

Он выпрямился, откашлялся и пошёл дальше — белый весь, но пошёл. С того берега спохватились: чужой пулемёт бросил большой брод и перенёс струю на нас. Поздно. Зотов накрыл его опять, в тот же пролом, прижал, не дал поднять головы.

Над водой запело железо.

Резко. Близко.

И снова.

Сзади ахнули. Тяжко плеснуло — будто мешок осел в воду. Я не обернулся. Нельзя.

Не дойдём — все ляжем. И я гнал их вперёд, на берег, выдирая ноги из вязкого дна.

— Берег! На берег, не ложись в воде!

Десять шагов. Пять. Глина под рукой — и мы полезли на неё, цепляясь, обрывая ногти. Выбрались мокрые, грузные, хватая ртом воздух, залегли под обрезом. Живые. Почти все.

Сарай был вот он — в двадцати шагах сбоку, в своём же мёртвом углу.

— Гранаты к бою. За мной. Пригнись. Тихо.

Сарай мы взяли в три минуты — с той стороны, откуда германец нас не ждал и куда его собственный пулемёт не глядел. Двое у пулемёта да унтер при них обернулись поздно; всё кончилось коротко и грязно, как всегда кончается такое дело на двадцати шагах, и я про это рассказывать не стану, и вспоминать не люблю. Пулемёт замолчал. А едва он захлебнулся, по большому броду, в наспех пущенном пороховом дыму, пошёл наконец весь полк — уже не под кинжальную струю, а под редкие, разрозненные выстрелы, потому что главное жало германской обороны мы выдернули, и оборона осыпалась, как стена без замкового камня. Деревню взяли к полудню, в срок.