Дочери Гнева. Пробуждение ярости (СИ) - Боярова Мелина - Страница 33

— Я… Еще не знаю, — выдохнул прерывисто.

Андреас выглядел так, будто весь его мир рухнул в одно мгновение, а привычные устои пошатнулись. Развернувшись, он сделал несколько шагов к чаростражам. Затем резко остановился и обернулся, посмотрев на меня взглядом, в котором отражался клубок противоречивых эмоций от решительности до мольбы.

— Иди в библиотеку! — произнес уверенным тоном, будто уже принял окончательное решение.

Я кивнула, не задавая лишних вопросов, и на ватных ногах направилась к выходу из дуэльного зала. Оставшись в одиночестве, ускорила шаг, понимая, что каждая минута имеет значение. Если Андреас донесет, я пропала. А если промолчит, риск все равно сохранится, ведь свиток остался у него. Я бросилась к той горе свитков, где нашла злополучное пророчество, в надежде, что отыщется хоть что-то, что мне поможет.

Паника накатывала жаркими волнами. Мои движения стали резкими, свитки постоянно падали из дрожащих рук, и я ничего не могла с этим поделать. Время поджимало, а на меня все сильнее накатывало ощущение безысходности. Неожиданно я наткнулась на свиток с символом гревня, живого дерева, о котором когда-то рассказывал Тихомир. Развернув тончайший пергамент, с жадностью вчиталась в содержимое. В старинном предании говорилось, что гревни — древние хранители лесов защищали путников, оберегали их от бед и лесных хищников. Редко, но случалось, что гревней поглощали гневы, и тогда они стремились передать свою силу живому существу, оказавшемуся поблизости. В свитке описывался случай, когда такую силу получил ребенок, искавший спасения в могучих корнях дерева. Гревень до последнего защищал дитя, которое затем обрело невиданную силу и стало ключом к равновесию.

Мое дыхание сбилось. Это предание так походило на мою собственную историю. Дед никогда не говорил, где именно меня нашел. Но только он доподлинно знал, где в диком лесу обитают гревни. Да и как младенец мог бы там выжить без чужой помощи? Он и не выжил, учитывая, что я заняла место Гаяны в этом мире.

Однако, если мои способности в самом деле происходили от древней природной силы, то, получается, я не связана с пророчеством! Я спрятала свиток за пазуху, ведь это мое единственное доказательство, что я не «дитя гнева» и не собираюсь разрушать этот мир и его устои.

Я едва оправила одежду, чтобы спрятанный свиток не бросался в глаза, как в библиотеке раздались глухие шаги. Обернувшись, я наткнулась на Люта, замершего в проходе. За его спиной маячили два чаростража.

— Гаяна, ты задержана до выяснения обстоятельств, — произнес он низким властным голосом, от которого пальчики на ногах моментально онемели, в голове неприятно зашумело, а грудь сдавило спазмом. Мир сузился до одной точки от нахлынувшего отчаяния, так что я не смогла ни пошевелиться, ни вздохнуть.

— В чем меня обвиняют? — голос предательски дрогнул, а глаза защипало от подступивших слез.

Неужели Андреас меня предал? После всего, чему я его научила? После того, как спасла от переруга? Он ведь только что выиграл поединок, используя технику, которой я его обучила.

— Слишком много совпадений, чтобы я их и дальше игнорировал. — Лютобор приблизился, а чаростражи заняли позиции по бокам от меня, лишая шансов на побег.

Я и не думала бежать, потому что это не имело смысла. Куда бы я пошла, не зная города и не имея ни гроша за душой? Да и как потом мои действия отразились на деревне и ее жителях? Лют бы непременно заявился туда и всех уничтожил, как обещал прежде. Поэтому мне ничего не оставалось, как держать удар и отпираться до последнего. Но предательство… Оно ранило больше всего. В груди разливался холод и осознание того, что меня использовали и жестоко обманули.

В руках княжеского проверяющего я заметила свиток с пророчеством. У меня не осталось сомнений, кто его передал Скуратову.

— Я ничего не знаю об этом… — начала я, но Лют перебил, испепеляя безжалостным взглядом:

— Твое упрямство лишь усугубляет положение. Мне известно, что ты далеко не так проста, как пытаешься казаться. Пророчество — серьезное дело. И если оно указывает на тебя… — в воздухе повисла тяжелая пауза, наполненная скрытой угрозой. — Я не вправе рисковать безопасностью городища.

По знаку Лютобора, чаростражи приблизились и схватили за предплечья. Я не сопротивлялась, понимая, что ничего не смогу противопоставить грубой силе. Единственное, что я могла, — это сохранять внешнее спокойствие и никому не показывать, как внутри меня все кричит от боли и отчаяния.

Конвой повел меня к выходу мимо гостей и развлекающейся знати, которые провожали осуждающими взглядами и шептались за спиной. Теперь, помимо дикарки, на меня ляжет клеймо заключенной, угрожающей безопасности городища. Тяжесть в груди превратилась в давящую боль, слезы высохли, выжженные отчаянием и пустотой. Тело ломило, и болела каждая клеточка, как будто внутри меня что-то разбилось. Пока шла, я высматривала Андреаса, желая посмотреть ему в глаза. Но он исчез, оставив меня одну разбираться с последствиями его выбора.

Какая-то часть меня не верила, что он предал. Мне казалось, что он пытался меня защитить. Но слова Люта и свиток говорили об обратном. Андреас выбрал долг, собственный род и безопасность городища, а не хрупкое, едва зародившееся доверие между нами. Он сделал выбор, и мне оставалось только горько сожалеть об этом.

Дорога к месту заключения пролегала через главную площадь, где вовсю веселился народ. Среди полыхающих эмоций беззаботного веселья и равнодушия собственное одиночество ощущалось особенно остро. Мы миновали ярмарочные ряды, где смешивался запах выпечки и ароматы трав, прошли вдоль высоких административных зданий, подсвеченных огнями, и приблизились к темному зданию городской тюрьмы. Ее стены, отбрасывающие мрачные тени на мостовую, давили, предвещая беду. Тяжелые ворота, оббитые металлом, с лязгом распахнулись, запуская нас в бездонную пасть каменного чудовища.

Внутри царила гнетущая атмосфера, нарушаемая гулким эхом наших шагов. Сырой затхлый воздух пробирался под кожу, пропитывая ее чем-то плесневелым и гнилостным, будто сама смерть витала вокруг. Надзиратели — угрюмые личности в казенной униформе, встретили нас без единого слова. Их пустые безразличные взгляды смотрели сквозь меня, как на существо, которому не суждено вернуться в мир живых. И от этого становилось еще страшнее и тяжелее.

По темным каменным коридорам и ступеням, уходящим под землю, меня привели в камеру, куда снаружи не доносилось ни звука. Стены каменной коробки испещряли странные рунические символы, от которых исходил еле уловимый холод. Сила, к которой я привыкла, как к собственному дыханию, исчезла, стоило мне оказаться внутри помещения. Меня окружила ледяная пустота, отзывающаяся голодным сосущим чувством, от которого внутренности скручивались в тугой узел.

— Здесь чары тебе не помогут, дикарка, — буркнул один из стражей. — Поняла? — Толкнул меня в спину, так что я споткнулась и бухнулась на жесткую лежанку с охапкой соломы.

Моего ответа не требовалось. Я подняться не успела, как дверь захлопнулась, отрезая меня от внешнего мира. В этот момент предательство Андреаса пронзило меня так остро, словно заново вскрылась рана, которая долго не заживала. Лют искал дитя из пророчества, а боярич связал его со мной, раз передал тот свиток. Вряд ли Скуратову раньше не было известно его содержание или ему подобных документов. Но прежде княжеский проверяющий не мог связать меня с пророчеством. Мало ли деревенских дикарей из разных уголков империи проявляли способности и попадали в школы? Славен тоже из диких, но это не сделало его особенным. Я ведь не хотела выделяться, не стремилась к тому, чтобы привлекать внимание. Но получилось все с точностью до наоборот. С первого же дня меня невзлюбила госпожа Стояна, а все ее козни привели к тому, что Лют Скуратов обратил на меня внимание.

А Андреас? Ему меня навязали, как обузу. Он терпеть меня не мог, уж я это точно знала. Однако нас заставили тренироваться вместе, а происшествие на ночном испытании, поставившее его жизнь под угрозу, невольно сблизило и расположило к доверию. Кто же думал, что он воспользуется этим, чтобы выведать мои тайны? Дура! Сама виновата, что взялась его учить. Но, если бы не согласилась, оказалась в этих застенках намного раньше.