Ищу жену. Срочно! (СИ) - Напьер Харли - Страница 11

Я думаю: "Нужно подальше от них держаться". Мой бэкграунд — мина, которая может рвануть. Если “доброжелатели” найдут меня, не хочу, чтобы Вика или Миша попали под удар. Они и так в беде — с пропавшими родителями, соцслужбами, которые, дышат Мише в затылок.

Я беру Вику за руку, помогая "заплести" Ляле косичку. Снимаю с волос заколку и закрепляю ее. Вика хихикает, называя меня "Гуля-фея", и тепло разливается по груди. Помогу немного и исчезну…

Глава 17. Михаил

Я стою в больничном коридоре, где воняет хлоркой и чем-то едким, от чего горло дерёт. Свет ламп бьёт по глазам, а внутри всё сжимается, как будто кулак в грудь засунули.

Врач, лысоватый мужик в мятом халате, смотрит на меня поверх очков, как на очередного родственника, который пришёл ныть.

— Женщина, о которой вы спрашивали, в реанимации, — говорит он, листая что-то в планшете. — Множественные травмы, переломы рёбер, повреждение головного мозга. Сейчас без сознания, на ИВЛ. Состояние тяжёлое, шансов мало. Вы её родственник? Она тут уже четвертый день и никто не интересовался ею.

Я мотаю головой, сглатывая неприятный, горьковатый ком в горле.

— Может быть… невестка. Не уверен. Надо посмотреть.

Он недовольно хмыкает, будто я его от важных дел отвлекаю.

— Хорошо. Вы тихо зайдёте, осмотрите её, потом поговорим. Только без эмоций, там оборудование, всё серьёзно. И лишних телодвижений там не нужно. Руками ничего не трогаем.

Я все это знаю бесспорно. К сожалению.

Он кивает на дверь реанимации, и я иду за ним, чувствуя, как ноги тяжелеют. Жутко, чёрт возьми.

Одно дело — вытаскивать людей из-под завалов на работе, когда ты в шлеме и адреналин глушит всё. Другое — вот так, в больнице, где тишина звенит в ушах, а ты боишься увидеть знакомое лицо.

Галя, хоть и жена моего сводного брата, но… всё же не чужая мне. Пусть Семен и придурок, но всё же…

Если это она там, под трубками… Что дальше делать?

В палате интенсивной терапии холодно, пахнет хлоркой. Кровать окружена мониторами, пикающими ровно, как метроном. Я подхожу ближе, и каждый шаг нелегко дается.

Первое, что вижу — волосы. Светлые, как у Викуши, аккуратной косой лежат на подушке, с тёмными пятнами. Сердце колотится, хочет выскочить. Я заставляю себя посмотреть на лицо, половина скрыта под кислородной маской, кожа бледная, синяки под глазами, впалые щеки.

Я вглядываюсь и… выдыхаю. Не Галя. Чёрт возьми, не она.

Вываливаюсь в коридор, где врач ждёт, скрестив руки.

— Не она, — говорю хрипло, чувствуя, как пот стекает по спине.

Он кивает, без удивления.

— Ну, это даже к лучшему. С такими травмами… — он пожимает плечами. — Лучше не находить своих, чем находить в таком виде.

Его цинизм бьёт, под дых, но я молчу. Врачи такие, привыкли. Им каждый день через это проходить. Да… даже в нашей работе не всегда новости хорошие сообщать приходится.

Я бурчу "спасибо" и иду к выходу. В коридоре плюхаюсь на стул, пластиковый, холодный. Голова чугунная, как после тяжелой смены. Одно дело, когда ты спасатель, врываешься, делаешь, что должен, и всё. Другое — когда ты по эту сторону, где ничего не можешь. Просто сидишь и ждёшь, пока судьба решает за тебя. Чёрт, это тяжело.

С родителями было по-другому. Звонок и сухой голос оповещающий об аварии. Потом опознание… все как в страшном сне.

Я достаю телефон, смотрю на время. Надо домой, к Вике. Гуля там с ней, и я надеюсь, что малышка не разнесла квартиру. Улыбаюсь криво, вспоминая, как она катала Лялю в коляске.

Но улыбка быстро гаснет. Если это не Галя, то где они с Семёном? И почему их квартира перевёрнута, как после обыска? Я тру лицо руками, пытаясь собрать мозги.

В машине набираю Пашу. Он берёт трубку после второго гудка.

— Ну, что там? — голос у него усталый.

Вкалывает мужик двадцать четыра на семь.

— Не Галя, — говорю я, глядя на дорогу. — В больнице другая женщина. Похожая, но не она.

— Хреново, но хоть не она, — отвечает он. — Новостей пока нет. Обзвонил пару мест, но тишина. Пепсы по злачным местам проехались, никого не видели и не слышали. Информаторы тоже.

— Чёрт, Паша, времени мало, — я сжимаю руль. — Если соцслужбы узнают, что ты утаил про Вику, тебе влетит. Выговор как минимум, а то и в личное дело. Не видать тебе повышения.

Он молчит секунду, потом хмыкает:

— Потому что, брат, это ты попросил. Другому бы отказал. Прорвёмся.

Я качаю головой, хоть он и не видит.

— Не могу тебя подставить, Паш. Если за пару дней не найду Семёна, сам пойду в опеку.

— Договорились, — отвечает он. — Держи в курсе.

Я кладу трубку, чувствуя, как внутри всё сжимается. Паша — друг, рискует ради меня, прикрывает, пока я ищу этого придурка Семёна. Но сколько можно?

Дорога домой кажется длиннее, чем обычно. Город мигает огнями, а я ловлю себя на том, что думаю о Гуле. Она там, с Викой, и я ей благодарен, хоть и не сказал этого вслух, торопясь в больницу.

Она могла бы свалить, сказать, что у неё свои дела, но осталась. Боевая, но заботливая. И эти её глаза, серые, как будто в них что-то спрятано. Чёрт, Миша, не начинай. Но я ловлю себя на том, что думаю о ней всё чаще.

Паркуюсь у дома, проверяю карман — документы Вики на месте. Но внутри неспокойно. Если Семёна и Галю не найти, что дальше? Опека? Или… я сам? От этой мысли холод по спине. Я, одиночка, с ребёнком? Но Вика… она же не чужая. Я точно не смогу ее бросить.

Глава 18. Гуля

Жемчужинка устроилась на диване, прижавшись ко мне, её тёплая щёчка касается моей руки.

Да — да, Вика сегодня на меня своими бусинами так смотрит весь день, они как пуговки перламутровые что мне они жемчужинки напоминают. Ее глазки настолько открыто показывают свои эмоции, что даже слов не нужно, чтобы ее понять. У нее все во взгляде отражается.

Ляля зажата в её маленьких кулачках, а светлые волосики разметались по подушке.

Я тихонечко рассказываю сказку, свою, что выдумываю на ходу, про девочку-звёздочку, которая искала правильную дорогу в тёмном лесу.

Голос мой тихий, почти шёпот, чтобы не спугнуть сон, который уже трогает её ресницы.

— И звёздочка нашла домик, где её ждали, — шепчу я, поглаживая Вику по голове. — Там было тепло и уютно…

Она сопит, глазки закрываются, и вот она уже спит, такая маленькая, такая доверчивая. Нежность сплошная, как солнышко весеннее.

Я осторожно выбираюсь из-под её ручки, что лежит на моих коленях, поправляю плед, чтобы не замёрзла.

Сердце неистово сильно щемит — как можно такую бросить? Я встаю, стараясь не скрипеть половицами, и иду на кухню.

Миши ещё нет, и я решаю заварить себе чай. Хочется хоть на минуту выдохнуть, пока всё не завертелось снова.

Я ставлю чайник, нахожу заварку в жестяной банке — пахнет мятой и чем-то терпким. Пока вода греется, я прислоняюсь к столешнице, глядя в окно.

Город мигает огнями, а в голове крутится текст сообщения: «Не заставляй нас приезжать. Отдай всё сама». Выдыхаю тяжело.

Чёрт, я думала, что сбежала, спряталась, но они снова на хвосте. То чего они от меня хотят, никогда не получат. Это единственное, что осталось от деда. Память о нем. У меня все забрали и так!

Картина деда в тубусе под кроватью моя память, его душа, но для них просто деньги. Я сжимаю кулаки, отгоняя страх и чувство тотальной неспрведливости. Сколько можно?

Год уже бегаю по чужим городам и весям. Все забыто и оставлено в родном городе. У меня сейчас нет ни друзей, ни близких людей, к кому можно было бы прийти и голову на плечо положить. Пожаловаться, посмеяться, поделиться успехами или разделить печаль.

Хлопает входная дверь, и я вздрагиваю. Через мгновение на пороге кухни появляется Миша.

Лицо озадаченное, брови нахмурены, щетина кажется ещё темнее на усталой коже. Он молчит, бросает ключи на стол и плюхается на стул. Я смотрю на него, и внутри что-то ёкает.