Между жизнью и смертью (ЛП) - Кот Жаклин - Страница 46

Здоровой рукой отпираю дверь и отступаю назад, предоставляя Аркину достаточно пространства, чтобы войти. Как и Вон, он не просто занимает пространство — он его подчиняет.

Мне вспомнилась наши первая встреча, и все те мужчины, что пресмыкались перед ним в бассейне купальни, словно змеи, выставляя свои брюхи, чтобы погреться в лучах его внимания.

Аркин ставит деревянный поднос на прикроватный столик, уверенным движением попутно сдвигая в сторону несколько книг. На нем длинный серый камзол, выглядящий совершенно новым, и, как и вся его одежда, безупречно сидит по фигуре. Полы расстегнуты, открывая вид на белоснежную тунику. Рыжие волосы зачесаны назад, еще влажные. Любые следы произошедшего смыты без остатка.

Он бросает короткий взгляд на окно, тонкие шторы слегка развеваются на ветру, а затем переводит глаза на меня. Одна бровь взлетает вверх.

— Топить камин при распахнутом окне — не находишь это несколько нелогичным?

Его вопросительно изогнутая бровь так и кричит: «Почему оно открыто?» Но мне не хотелось обсуждать с ним перо. К тому же, ложь он чует так же легко, как гончая чует яйцо в курятнике, так что выдумывать что-либо просто бессмысленно. Поэтому ухожу от ответа.

— Можешь закрыть, — киваю на его камзол, умело переводя тему, как делала это с Эзрой полмиллиона раз. — Не слишком ли тепло одет для комнаты? Зачем тебе верхняя одежда?

— Нужно было выйти, — он откидывает одну полу, выискивая что-то во внутренних карманах. — Тут вниз по улице есть аптекарь, — достает маленькую деревянную коробочку и ставит на столик рядом с подносом. — Для твоей раны.

— Спасибо, — отвечаю я, хотя всё внимание уже приковано к другому. До меня доносится аромат моркови, картофеля и какого-то мяса.

Неспешно подхожу к подносу, и рот мгновенно наполняется слюной при виде миски с дымящимся рагу и золотистой булочкой. На ее восхитительной румяной корочке поблескивает кусочек подтаявшего сливочного масла. Слева стоит серебряный кубок, наполненный чем-то красным — должно быть, вином.

Плюхаюсь на кровать и притягиваю поднос на колени, в полной готовности наброситься на еду. Но за мгновение до того, как откусить кусочек, замираю.

— Не отравлено, если ты думаешь об этом. Мертвой ты мне не пригодишься, — говорит Аркин, захлопывая окно.

Эта фраза не предвещает ничего хорошего, нет ни малейшего желания быть ему полезной в каком бы то ни было качестве. Можно было бы спросить, что он имеет в виду, но сейчас явно один из тех моментов, когда лучше не дразнить спящего зверя.

Желудок урчит, настойчиво требуя поесть. Увы, я — рабыня еды. Поэтому, естественно, повинуюсь. Язык обволакивает пряный бульон. Жую нарезанную кубиками картошку с легким сладковатым привкусом. А когда добираюсь до кусочка мяса, просто таю.

Говядина.

Пальцы на ногах поджимаются от удовольствия — это лучше, чем секс.

Аркин снимает камзол и вешает его на небольшой деревянный стул в дальнем углу комнаты. Садится рядом, кровать прогибается под тяжестью его веса.

Между нами повисает тишина, пока я жадно поглощаю свой ужин, вкусовые рецепторы ликуют от каждого кусочка. Когда доедаю некогда полную тарелку, а живот уже готов лопнуть, возникает сомнение, смогу ли доесть до конца. Но, будучи рабыней еды, зачерпываю последнюю ложку и проглатываю. Подумываю о том, чтобы собрать пальцем оставшиеся крошки и съесть их тоже, но сдерживаюсь — ради Аркина, а не ради себя.

— Некоторые вещи никогда не меняются, — тихо усмехается Аркин себе под нос, расслабленно опустив плечи.

— Что? — переспрашиваю, возвращая поднос на прикроватный столик. Мысли всё еще неохотно отрываются от еды.

— Ничего, — отвечает он, слегка покачав головой.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы почувствовать его взгляд. Я достаточно долго общалась с мужчинами, чтобы понимаю, что означают такие взгляды. И совершенно ясно: стоит повернуться, стоит встретиться взглядами — и это может далеко зайти. Аркин красив — да, божественно красив — но меня беспокоит то, кому он служит.

Проще говоря… он — не Вон.

Поэтому сверлю взглядом сучок размером с монету в деревянных половицах, прямо рядом с моей правой ногой, позволяя моменту растаять.

— Тебе нужно наложить швы на руку, — наконец произносит Аркин, голос звучит хрипло, словно колючка лисохвоста застряла у него в горле.

Знаю. Эзра накладывала швы и на меньшие порезы.

Наклоняюсь, подхватываю со столика кубок и заглядываю внутрь: на донышке осталось несколько глотков — теперь понятно, зачем он принес вино. Залпом выпиваю терпкую жидкость:

— Что ж, давай покончим с этим.

Аркин кивает, его длинная рука тянется над моим плечом к деревянной коробочке. Чувствую, как исходящий от него жар ласкает мою кожу, словно стук в дверь, которую ему никогда не откроют.

Откидываюсь назад, освобождая ему место, а заодно увеличивая дистанцию между нами.

Спирт злобно вгрызается в воспаленную плоть, пока он промывает рану. Затем Аркин дезинфицирует иглу и ножницы над тазом для умывания. Втискивает пробку обратно в маленький коричневый бутылек с обеззараживающим средством. Оборачивается и подносит ко мне инструменты для наложения швов, разложенные на чистой белой ткани. С содроганием кошусь на зияющую рану, а затем на то, с чем ей сейчас предстоит столкнуться, и делаю глубокий вдох. Сейчас бы еще один кубок того терпкого вина…

Аркин закатывает рукава и берется за дело. Его сильные пальцы вонзают иглу в мою израненную плоть, протягивая нить и стягивая края вместе.

Первый стежок терпим. Но именно следующий заставил меня взвыть от отчаяния. Стискиваю зубы и сдерживаюсь. Тот больной ублюдок, кто придумал зашивать рану нитками, явно был садистом — я же живой человек, а не чертово лоскутное одеяло. Как будто и без того мало боли.

По правде говоря, когда дело доходит до наложения швов, то я веду себя как ребенок. И винить в этом стоит Эзру. Когда мы с Калебом были детьми, то постоянно калечились, так что она изобрела мазь, заставляющую кожу срастаться самостоятельно. До сих пор помню, как она действовала. Стоило ее нанести, и мы с восхищением наблюдали, как кожа отращивает маленькие ниточки, которые сплетались воедино, затягивая любые порезы. Потрясающая штука. Ну, если не считать того, что после нее из кожи еще неделю продолжали расти маленькие нитевидные волоски. В остальном — просто чудо. Я бы предпочла этот побочный эффект любым шва…

Очередной прокол иглы заставляет взвыть, словно кошка, которой только что отрубили хвост.

Крик получился громким, что его слышали даже посетители внизу. А может и весь город. Наверное.

Хотя нет, вряд ли настолько. Я просто веду себя как ребенок.

— Почти закончил, — успокаивающе произносит Аркин, его пальцы покрыты моей кровью.

Мрачно киваю, с трудом сглатываю ком в горле и жду, когда всё закончится. Процесс затянулся дольше, чем я надеялась, но болевые рецепторы начинают понемногу притупляться — теперь мои вопли теперь больше напоминают хныканье только что проснувшегося ребенка.

Поворачиваюсь к Аркину, в поисках хоть какого-то отвлечения.

— Ты как-то упоминал девушку с такими же волосами как у меня. Как ее звали?

Он резко замирает, словно упоминание о ней всколыхнуло старые воспоминания. Но затем, возвращаясь к ране, отвечает:

— Аурелия.

— Аурелия, — пробую имя на вкус и тут же морщусь, когда он затягивает очередной узел. — Красивое имя.

— Как и она сама, — произносит он, поднимая на меня взгляд. — Как и ты.

Не знаю, в чем тут дело — в выпитом вине, жаре от камина или в медовом оттенке этих карих глаз, — но щеки обжигает румянцем. Отвожу взгляд. Проклятье, это точно вино. Мой типаж — скорее угрюмый мужчина с обсидиановыми глазами.

Покончив со швами, Аркин ловит в коридоре служанку и просит принести еще кувшин воды. Пока мы ждем ее, он опустошает таз и бросает туда окровавленную иглу и ножницы.

— Татуировка на твоей руке, — произносит он, стоя ко мне спиной. — Не видел ее раньше. Она новая?