Истинная одержимость медведя (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 10

Юра нахмурился, отложил телефон.

— Слушай, я его не видел. Трубки не берет, гасится где-то опять. Последнее время вообще… весьма странно себя ведет. Напрягает меня это.

Парень сел, наконец, в кресло напротив, согнувшись, будто с плеч свалилась невидимая тяжесть. Юра. В отличие от Ярослава, он был не просто правой рукой. Он был лучшим другом. Единственным, кому Бранд доверял без оглядки. Ярослав же… Тут всё было сложнее.

Ярослав был младше их с Юрой на несколько лет. Его в дом привел отец Бранда ребенком, после того как его собственная семья погибла при странных обстоятельствах.

Он с тех пор жил в одном особняке с ним. Потом отец спросил Бранда в выпускном классе, не хочет ли он взять Яра в качестве личной охраны, в свои «тени». Бранд, тогда ещё молодой и самоуверенный, посмотрел на невысокого, но жилистого пацана, с которым почти не пересекался, и просто пожал плечами. Раз просишь — почему нет?

Отношения установились ровные, спокойные. Парень делал всё, что от него требовалось, молча, эффективно, не лез с вопросами и ненужной болтовней. Со временем это переросло в уважение, а потом и в доверие.

С Ярославом же они дружили с детства, были связаны. Ходили в одну школу, вместе ввязывались в подростковые передряги. Вместе пробовали первые аконитовые сигареты, от которых потом трое суток трясло. Вместе впервые нахерачились виски с аконитом. Нахлебались тогда до щенячьего визга, валяясь на полу в бессилии и истерическом смехе. Юра тогда их выручил, прикрыл, отвез домой и никому не рассказал. С той поры они и подпустили его чуть ближе. И именно тогда Бранд решил, что пить это вообще не его. Ужасно не понравилось состояние потери контроля. А под этой дрянью он пил почти не просыхая… Там и контроля уже не было. Полная потеря.

Ирония была в том, что родители наоборот, Ярослава привечали больше. Видели в нём что-то… своё. Юра — не та фигура, чтобы быть правой рукой наследника медведей.

Не раз твердили они Бранду. Но тому было плевать. Он доверял тому, кто доказывал верность делом, а не положением. И Юра не раз это доказывал, он в отличии от Яра не раз приводил его в чувства за годы помутнения. Он не раз останавливал его когда тот рвался в невменяемом состоянии к Лизе. И сейчас Бранд был благодарен другу. И знал, что родители Юры обычные оборотни. Простая небогатая семья, не приближенная к клану. И друг у него настоящий. Он его не бросил не смотря на всё, что тот творил.

А вот то, что происходило с Ярославом сейчас… Его странные исчезновения, замкнутость, нервозность. Он пострадал в той самой драке с Бестужевым, пытаясь заступиться за Бранда. Получил тяжелые травмы. Выкарабкался, но будто не до конца. Или… будто что-то в нём сломалось не только физически.

Подозрения, чёрные и неприятные, копошились где-то на дне сознания Бранда. Он отмахивался от них. Не хотел верить. Но факты были упрямой штукой.

Лаборант-мертвец. Дорогой, труднодоступный яд. Доступ в особняк. Мотив. И странное поведение того, кого когда-то считал почти братом.

— Найди его, — тихо, но с железной интонацией приказал Бранд. — Привези сюда. Чтобы он ни делал, что бы ни творил — привези. Живым. Я с ним поговорю.

Юра встретил его взгляд. В карих глазах охранника мелькнуло понимание, он кивнул.

— Будет сделано.

— И, Юр… — Бранд задержал его взгляд. — Осторожнее. Если он и вправду замешан… он может быть опасен. Не только для меня.

— Для неё, — не спросил, а констатировал Юра.

Бранд молча кивнул. Да. Для Лизы. Для сына. Для всего, что теперь было его настоящим, а не тем фасадом, под которым он жил все эти годы отравленной жизни.

Юра поднялся, его движения вновь обрели собранность.

— Я всё понял. Через пару дней будут документы. И… я найду Ярика.

Он вышел, закрыв дверь беззвучно. Бранд остался один в просторном, мрачном кабинете. Тишина снова сгустилась, но теперь она была иной. Наполненной не пустотой, а тяжёлым, неспешным гулом мыслей, планов, ярости.

Он подошёл к окну, глядя в темноту за стеклом. Теперь, это его клан. Клан в котором он теперь видел проблемы о которых и не подозревал.

Но он больше не был тем слабым, затуманенным существом. Его зверь внутри выпрямился, ощетинился, был настороже. И готов был разорвать в клочья любого, кто посмеет угрожать его стае.

Его стае. Лиза. Свят. Даже Юра, который был ему больше, чем друг. Брат. Не по крови, а по сути.

Он найдёт эту мразь. Вытащит её на свет. И сделает так, чтобы тот пожалел, что вообще родился.

А пока… пока он пойдёт к ней. Проверить, спит ли сын. И просто постоит в дверях, вдыхая этот смешанный запах страха, молока и её, неповторимой, медовой сути. Чтобы напомнить себе, ради чего всё это.

И чтобы напомнить ей, что никуда она не денется.

Она его. Теперь и навсегда.

8. Паутина

Свят недолго побыл бодрым. Я немного поиграла с ним, лежа рядом, дразнила его собственными пальцами, которые он с серьезным видом пытался ухватить и засунуть в рот. Потом покормила. Процесс все еще давался с трудом, с этой ноющей, дергающей болью внизу живота, которая напоминала о себе при каждом неловком движении.

После еды я вытащила из шкафчика в ванной маленькое, мягкое полотенце и тщательно, с нежностью, которую только могла собрать в своих дрожащих руках, протерла его. Раз не получилось его нормально помыть, приходилось изворачиваться как могла. Каждое прикосновение к его теплой, бархатистой коже было одновременно и бальзамом для души, и напоминанием о моей собственной беспомощности.

Потом мы снова легли. Я, как и в прошлый раз, обложила его со всех сторон подушками, создав кокон. Потом переоделась в мягкие шорты и длинную, просторную футболку.

В комнате было прохладно, от стен веяло сырым холодом, несмотря на работающее отопление. Я натянула на себя носки, потом накрыла нас обоих тяжелым одеялом из шерсти и сверху накинула шелковый плед. Устроилась рядом с сыном, прижавшись к его маленькому теплому бочку, и закрыла глаза, слушая его ровное, беззаботное дыхание.

Уснула не сразу. Мысли, черные и цепкие, как липкая паутина, лезли в голову. Обрывки разговора с Брандом в кабинете. Его холодные глаза. Железная хватка на моем запястье. Горячий, влажный поцелуй, от которого до сих пор болела губа. И этот жар... позорный, предательский жар где-то глубоко внутри, который вспыхнул тогда, когда он уткнулся лицом мне в грудь. Я ненавидела себя за это. Ненавидела свое тело, которое, несмотря на весь ужас и боль, все еще отзывалось на него. Засыпала я с мыслью, которая крутилась на одной ноте, как заевшая пластинка: Бежать. Надо бежать.

Ночью меня разбудила невидимая волна. Не звук, а скорее смутное, беспокойное ощущение в самой глубине сна, будто кто-то нарушил. Сквозь дремоту я почувствовала и услышала легкий лепет и недовольное кряхтение Свята. На автомате, не открывая глаз, я провела рукой по простыне рядом с собой, ища его теплое тельце.

Его не оказалось.

Пустота под ладонью была ледяной и абсолютной. Сердце в груди замерло на долю секунды, а потом рванулось в бешеной, панической пляске, ударяя по ребрам так, что перехватило дыхание. Я подскочила на кровати, глаза, не привыкшие к темноте, метались по комнате.

И наткнулись на него.

Бранд. Он сидел в том же кресле у камина. Но теперь он не был невидимым наблюдателем из теней. В его больших, мощных руках, которые я помнила такими жестокими, лежал Свят. Он держал его с какой-то невероятной, осторожной бережностью, как драгоценность невероятной хрупкости. Ребенок, словно на своем детском, тайном языке, что-то булькал и кряхтел, пытаясь что-то сказать своему отцу.

Его крохотные ручки, казавшиеся такими нелепыми на фоне огромной ладони Бранда, обхватили большой палец и мизинец. Он дергал их в разные стороны, сосредоточенно хмуря лобик.