Великолепные руины - Ченс Меган - Страница 16

Голди выгнула бровь:

– Не понимаю, о чем ты. Я легла спать и не вставала с постели всю ночь.

– Но я тебя видела…

– Наверное, тебе это привиделось во сне.

– Ты была в темном пальто и шляпе…

– Может, пригласить доктора? – Кузина уставилась на меня так, словно не могла определиться, как ей реагировать – то ли удивляться, то ли волноваться за меня. – Что я вижу? Ах, ну, конечно! Явные признаки лунатизма, – поддразнила меня Голди и рассмеялась.

Я с трудом заставила себя улыбнуться.

– Я… у меня…

– Подруги ведь должны друг другу доверять, не так ли, Мэй?

– Полагаю, так.

– Только говоришь ты это как-то неуверенно.

– У меня никогда не было подруг.

– Никогда? Я в это не верю.

– Матушка не позволяла мне водить с кем-либо дружбу…

Признать свою изоляцию и одиночество было тяжело. Я столько времени провела, пытаясь убедить себя в том, что мне не одиноко и не скучно, что я не нуждалась в такой дружбе, о которой читала в романах, а люди, за которыми я наблюдала из окна, не вызывали у меня зависти и не вдохновляли к общению с ними. Конечно же, я бунтовала. Не раз и не два. А какой ребенок этого не делал? Но своими бунтами я только навлекала на себя гнев и разочарование матушки. В конечном итоге я признала: мне проще делать так, как она говорит. И прекратила бунтовать. А когда матушки не стало, мне труднее всего оказалось принять досадный факт: теперь я была вольна делать все что хотела, но у меня не имелось друзей, к которым я могла обратиться за утешением, поддержкой или помощью.

– Район, в котором мы жили, не соответствовал нашему классу. В нем обитали в основном иммигранты. Матушка не хотела, чтобы я с ними общалась.

– Ты это всерьез? – спросила Голди.

– Матушка желала мне только хорошего. Ей не хотелось, чтобы я запятнала свою родословную, – горько усмехнулась я.

Голди медленно поставила чашку:

– Твою родословную? Я думала… папа сказал, что ты…

– Незаконнорожденная? Да, так и есть. Я не знала своего отца. И до сих пор не знаю. Им мог быть Уильям Вандербильт, насколько я могу судить.

– Ты серьезно? Нет, правда? Вандербильт?

Мне предстояло сделать еще одно трудное признание. Но раз я ждала откровенности от Голди, значит, должна была предложить ей взамен свою.

– Матушка говорила, что мой отец принадлежит к одному из старейших семейств в Нью-Йорке. И очень богат.

– Она лгала?

– Не знаю. Думаю… Ну, если честно, то я думаю, что матушка чересчур сильно ему доверяла. Она говорила, что в один прекрасный день у меня начнется жизнь, для которой я рождена. Она заключила с отцом что-то вроде сделки. Мне неизвестно, в чем она состояла. Но что бы ни пообещал отец матушке, он своего слова не сдержал. Опять же, насколько я знаю… Мы жили в пансионе. Мама бралась за любую сдельную работу. Я и сама работала – в магазине. Я постоянно приставала к матушке с расспросами. Но она уходила от ответов. Наотрез отказывалась рассказывать мне об отце или о своей жизни до моего рождения. Как, впрочем, и о своей семье тоже. После ее смерти я дала отцу последний шанс. Я поместила в газетах объявление о ее кончине. Пустая трата времени и денег! Он так и не появился. Даже письмеца короткого не прислал.

Голди смотрела на меня так, словно я рассказала ей какую-то сказочную, немыслимую историю:

– Я понятия ни о чем не имела. Хотя должна была догадаться по твоей одежде. Багаж не придет, верно? – Я потрясла головой. –  Но у тебя такие хорошие манеры, и речь хорошо поставлена, и… – Кузина запнулась на полуслове, но через пару секунд добавила: – Похоже, твоя мама тоже была не в себе. Как моя. Похоже, она все нафантазировала.

Самое простое и легкое объяснение…

Но я снова помотала головой:

– Нет, я ничего такого в ней не замечала. Я считаю, что отец ее обманул. А она ему поверила. И умерла она с верой в него. Она никого больше так и не полюбила.

– Ты действительно не представляешь, кто мог быть твоим отцом? – спросила Голди.

– Нет. Я перебрала все варианты. Сколько журналов просмотрела! Сколько раз вглядывалась в фотографии на страницах, посвященных высшему обществу. Пыталась найти, у кого был мой нос или мои глаза. Порой мне казалось – вот, я его нашла! И тогда я мечтала всю ночь, засыпая только под утро. А когда пробуждалась, понимала, что сама себе морочила голову.

– Ну и ладно! Не нужен тебе никакой отец! Теперь у тебя есть мы, – вскочила на ноги Голди. – Вызываюсь быть твоим официальным проводником в новую жизнь с новыми друзьями. Мы тебя так займем, что у тебя не останется времени даже на воспоминания о Нью-Йорке. Поднимайся! Живее! Для начала мы покатаемся на коньках в «Павильоне». Ты когда-нибудь каталась на коньках? Это невероятно трудно. Зато безумно весело! Каток находится напротив мэрии. Это самое красивое здание в Сан-Франциско – его построила папина компания. А потом мы направимся в парк «Золотые ворота». У нас там намечено два ужина на этой неделе. А оперу ты любишь?

– Я… я не знаю.

– А я знаю – ты ее полюбишь! Пошли! Нам нужно поторопиться. Нам столько всего предстоит сделать! – Голди, улыбаясь, подошла ко мне, притянула со стула к себе и вовлекла в импровизированный танец. Она кружила меня по комнате до тех пор, пока моя голова не пошла кругом от радости.

Глава шестая

Голди сдержала слово. Она распахнула передо мной дверь в жизнь, которая была мне обещана и о которой я мечтала. Мы ходили на званые обеды и танцы, в театр и оперу – чаще, чем я сначала полагала возможным. По воскресеньям мы посещали церковь, а потом прогуливались по городу пешком. А после обеда ездили на карете за покупками в магазины. Мы катались на роликах, а еще Голди сводила меня на экскурсию по впечатляющему зданию мэрии – с величественными колоннами и куполом высотой более трехсот футов от основания до факела Свободы на вершине. Кузина так им гордилась, как будто сама его построила. Она и меня заставила гордиться этим достижением «Салливан Билдинг».

Именно к такому времяпрепровождению и готовила меня матушка. Именно такие – блестящие, сдобренные вином и шутками – разговоры и развлечения я себе раньше воображала. Они обычно затягивались до поздней ночи, когда я, вконец изнуренная, плюхалась в постель и засыпала мертвецким сном, чтобы на следующий день проснуться и опять пуститься в развлечения. Мой альбом и карандаши взывали ко мне с прикроватной тумбочки – нераскрываемые, игнорируемые. Но у меня не оставалось времени на рисование.

Две недели промчались как вихрь. А затем понеслись месяцы – один, второй, третий… Случались дни, когда я проводила дома лишь время, необходимое для сна. Дни, когда я вообще не виделась с дядей Джонни (не считая посещений церкви по воскресеньям) и когда единственной новостью о тете Флоренс были скупые слова Шин: «Все по-прежнему, мисс Мэй». О письме моей матушки речь не заходила. Голди лишь пожала плечами: «А это так важно? Ты сейчас с нами, там, где твое место».

И все-таки… Я раньше жаждала такой праздной жизни, но почему-то она оказалась до странности бессодержательной – красивой, но пустой. Я не хотела признаваться себе ни в том, что находила эту жизнь скучной, ни в том, что барахталась в ее мелководьях. Люди, в кругу которых я теперь вращалась, не думали ни о чем, кроме собственных развлечений. Они жили легко и беззаботно, в красоте и богатстве. Сколько всего они могли сделать, обладая такими деньгами! И лицезреть их бездеятельность было для меня большим разочарованием.

Постепенно я начала скучать по рисованию с пугающей силой. Я скучала по вещам, о которых и не думала, что буду вспоминать. В пансионе в Бруклине мы с матушкой каждый вечер встречались за ужином с другими постоялицами. И для меня это была едва ли не самая любимая пора дня. Потому что дешевизну и безвкусие еды с лихвой восполняла теплота подлинного товарищества – пускай всего лишь на час. Но всякий раз, когда я предлагала Голди вернуться домой и поужинать в семейном кругу, она, казалось, смущалась от одного словосочетания «семейный ужин»: «Фу, Мэй! Это так старомодно! Сейчас не принято ужинать дома. Это так… вульгарно».