Иномирная акушерка ее величества (СИ) - Зимина Юлия - Страница 6

Олден ярко помнил день их знакомства. Они столкнулись случайно, во время весеннего праздника в столице, куда он сбежал инкогнито. Аэлина подкупила его своей искренностью, своими теплыми, нежными улыбками, полными очаровательного смущения. Она понимала его с полуслова. Видела в нем не правителя, а просто мужчину, которого полюбила всем сердцем. Две родные души.

Его мать была категорически против. Аэлина — дочь чиновника среднего ранга, ее семья не слишком знатная, не обладающая политическим весом. Вдовствующая императрица активно продвигала Реджину — девушку из уважаемого и влиятельного рода. Но Олден стоял на своем. Он упрямо отметал все доводы матери и яростное недовольство совета.

Вдовствующая императрица негодовала, но, видя непробиваемое упрямство сына и понимая, что он не намерен ее слушать, пошла на хитрость. Она сказала, что одобрит этот брак, но только если Олден возьмет в наложницы Реджину. Совет единогласно поддержал ее. Давление было колоссальным, грозившим расколом среди аристократии, и Олдену пришлось пойти на уступки.

Долгое время он избегал близости с наложницей. Откровенно игнорировал ее существование. Но советники призвали его к ответственности. Семья Реджины начала возмущаться и строчить жалобы, что император пренебрегает их дочерью, нанося оскорбление всему роду. Императрица-мать тут же встала на сторону совета. Дошло до того, что они лично собирались всей гурьбой и, словно конвоиры, торжественно провожали его до покоев Реджины. И делали так каждый раз.

Олден оттягивал эти визиты до последнего, но в итоге все равно приходилось... приходилось идти и предавать Аэлину, которую он любил до глубины души. Император ненавидел себя за это. А Реджина... Ведь видела же, что противна ему, но, несмотря на это, всё равно лезла разминать плечи, интимно прижималась, томно вздыхала, и каждый раз это вызывало лишь глухое отвращение. Чтобы пережить эти ночи, он заливал в себя кувшин за кувшином крепчайшего вина, пока мозг полностью не отключался, проваливаясь в спасительное беспамятство.

Но больше этого не будет! Он дал слово и не нарушит его. Пусть совет и мать делают что угодно, но ноги его больше не будет в покоях наложницы! Она уже родила ему двух дочерей, достаточно на этом.

В тронном зале повисла звенящая тишина. Оракул сгорбился еще сильнее, переминаясь с ноги на ногу.

— Приступай, — махнул рукой Олден, откидываясь на спинку трона.

Они были только вдвоем.

Старик достал из складок своей мантии ритуальную чашу, бросил в нее горсть сухих трав и какие-то резные кости. Поджег. По залу поплыл густой, дурманящий сизый дым. Оракул закрыл глаза, запрокинул голову и начал шептать слова на давно забытом, мертвом языке, спрашивая богов о судьбе императрицы.

Дым клубился, свиваясь в причудливые кольца. Наконец, старик резко распахнул глаза. Они были совершенно белыми, лишенными зрачков.

— Ваша супруга проклята, мой император, — голос Оракула зазвучал неестественно гулко, отдаваясь эхом от высоких сводов. — Она никогда не подарит вам наследника!

Эти страшные слова ударили Олдена наотмашь, причинив нестерпимую, физическую боль. Сердце мучительно сжалось, словно его проткнули раскаленным клинком, но на лице императора не дрогнул ни единый мускул. Он остался сидеть неподвижно, словно высеченный из камня.

Молчал несколько долгих секунд, тяжело глядя на еще сильнее сжавшегося, тяжело дышащего после транса Оракула. Не было причин ему не верить. Это ведь глас небес. Но внутри все переворачивалось. Император категорически отказывался принимать жестокий приговор, как и позволять совету слышать это безумие.

— Ты изменишь послание небес, — ровным, ледяным тоном произнес Олден.

— Ч-что? — с заиканием выдохнул Оракул, часто заморгав и пребывая в полнейшем шоке от услышанного.

— Я неясно выразился? — с угрозой спросил император, слегка подавшись вперед. — Ты изменишь послание небес и скажешь совету и моей матери, что императрица в добром здравии и никакого проклятия на ней нет.

— Но... — жалобно заблеял Оракул, в ужасе пятясь назад. — Ваше величество... Так... так нельзя! Это же... Это же воля богов! На вас падет кара небес! Империя...

— Я правлю этой империей! — холодно перебил его Олден, заставив старика вздрогнуть. — И мне решать, что и кому говорить! А ты... — он смерил Оракула таким темным, предупреждающим взглядом, что у того подкосились колени. — Если и дальше хочешь нести народу послание небес, сделаешь то, что от тебя требуется. Надеюсь, мне не стоит говорить, что о нашем разговоре не должна знать ни одна живая душа? — правитель хмыкнул, отводя потяжелевший взгляд от побелевшего лицом, словно полотно, Оракула. — А небеса... — тихо, но твердо продолжил он. — Не им указывать, кто должен быть рядом со мной. Я сам буду решать!

6. Коварно-кровавый замысел

* Покои вдовствующей императрицы *

Покои вдовствующей императрицы утопали в гнетущей, звенящей от напряжения тишине. Воздух здесь казался тяжелым, наэлектризованным до предела.

Сама хозяйка покоев стояла у высокого стрельчатого окна. Ее спина была идеально прямой, но внутренне женщину едва ли не трясло от ярости. Она изо всех сил держала себя в руках, не давая бушующим эмоциям выйти из-под контроля и разрушить маску ледяного величия.

Поодаль, на краешке бархатной софы, сидела наложница. Она сохраняла тишину, неотрывно и тревожно наблюдая за напряженной фигурой свекрови. На красивом лице Реджины отражалось нескрываемое волнение: она то и дело сминала в пальцах кружевной платок, в ожидании решения.

— Не думала я, что Олден пойдет на такое! — выдохнула леденящим тоном вдовствующая императрица, с  силой стискивая зубы, что желваки заходили ходуном на ее скулах. Она смотрела через стекло на цветущий сад, где, заливаясь смехом, бегали ее прекрасные внучки, играя в салочки с прислугой.

На слова императрицы-матери наложница печально вздохнула, опуская потемневший взгляд.

— И что теперь делать? — спросила она убитым, полным горечи голосом. — План ведь был идеальный.

— Был! — глухо рыкнула мать императора. Она тут же сделала глубокий вдох, беря себя в руки, ведь проявление эмоций — непростительная слабость, а слабой она себя никогда не считала. — Настолько сильно мой сын любит это низкосортное отребье, что решил пойти против слов самого Оракула! Уму непостижимо!

Наложница промолчала, опустив глаза, хотя внутри нее сейчас кипело столько гнева, негодования и жгучей обиды, что казалось, по венам бежит не кровь, а жидкий огонь. Реджина буквально полыхала.

Эта идиотка Аэлина! Милосердная мямля! За что ее так одержимо защищает император?! Что он вообще в ней нашел?! Оленьи глаза да тонкая талия — вот и все ее достоинства! Там и смотреть-то больше не на что!

Но нет. Этой деревенщине удалось глубоко залезть в душу правителю, крепко привязать его к себе, что даже несмотря на то, что она за семь лет так и не смогла родить ему наследника, он все равно стоял за нее горой! А сегодня и вовсе пошел на столь страшный, кощунственный поступок — заставил глас небес исказить правду перед советом!

Это не укладывалось у Реджины в голове. Ради нее Олден бы точно не пошел на такое. Да что там пророчества... Ради нее он бы вообще ни на что не пошел, и именно это осознание неимоверно, до скрежета зубов бесило наложницу! Потому что сама Реджина ради императора была готова на всё: стелиться ковриком, унижаться, терпеть. А он лишь избегал ее. Находил сотни, тысячи причин обходить ее покои стороной, а когда приходил — напивался до беспамятства.

Но самым обидным, самым болезненным ударом по женской гордости Реджины было то, что Олден совершенно не тянулся душой к их дочерям! Да, он улыбался девочкам, когда они случайно виделись в коридорах дворца, мог погладить по голове, спросить что-то банальное об уроках, и на этом всё! Олден смотрел на маленьких принцесс просто как на обычных, чужих детей. Не как на своих родных.