Янтарная плоть (СИ) - Пяткина Мари - Страница 50

Она искоса смотрела, как гигантские змеи на дальнем берегу наносят взаимные удары, попеременно отшвыривая и пожирая друг друга, слипаются и разлипаются для нового укуса, переплетаются телами и вновь расходятся, набирая разгон. Вокруг поля боя носилась мошкара сродни той, что разрушила станцию, пыталась атаковать врага разрушительными длинными лапами, но тот, играючи, проглатывал неуязвимых монстров целиком, ломая крылья и конечности, и тут же впивался в янтарную плоть противника. От нового удара Глотки янтарный Страж рухнул в воду у берега с такой силой, что Каа всем телом ощутила толчок, как при землетрясении. Зашипела, испаряясь со зловонием, гнилая вода, вздыбилась волна и покатила на них.

— Ложись! — крикнул Крошик.

Катерина упала навзничь, рядом с учителем, подмяла под себя шамана, вцепилась в камни и прижала голову. Цефалот крепко захлопнул створки. Их тряхнуло, окатило горячей водой, но никого не смыло, только Натан перевалился на бок, резко качнувшись вниз и в сторону. Каа не услышала сквозь воду в ушах и носу, скорее, рукой почувствовала — что-то хрустнуло у него внутри, словно позвонок сместился. Откашлявшись, она протёрла глаза, глянула на учителя и поняла: его шея сломана, застыла под неестественным углом, губы сжались. Паразит слишком сильно вцепился в камни, а расслабленное тело — нет, вот его и тряхнуло волной…

— Ерунда, царапина, — солгала она зачем-то, прекрасно зная, что это конец, и Натан никогда больше её не похвалит и не пожурит, не расскажет историю, не поделится научным фактом. Да и вряд ли слышит. На глаза навернулись злые слёзы от несправедливости жизни.

— Где девчонка? — хрипло крикнула Катерина, откашлявшись.

— Здесь, — ответил Крошик. Он то её видел.

Вдруг янтарный змей прекратил атаку, позволяя серебряному жрать своё брюхо, и стал тянуться вверх, словно в попытке убежать. Крошик замер с открытой пастью, Каа тоже насторожилась. Страж вытянулся так далеко и тонко, будто собирался уйти в космос, либо проткнуть облака, заполонившие небо. А затем тонкая лента плазмы упала вниз и стала пеленать серебряного зверя как младенца или мумию. Оборачивала со всех сторон, и всё пеленала, и оборачивала, а те куски, которые он вырывал, тут же заполнялись новыми. Плазма текла, обнимая врага, бинтуя, как одно огромное больное место, сотворяя кокон. Всё новые и новые слои янтарного бинта увивали длинное, покрытое свежими и старыми ранами тело серебряного зверя, пока оно полностью не скрылось. Сжалась под давлением бинта огрызающаяся огромная пасть Глотки Сути. Вскоре в медовом коконе исчезла вся кудлатая голова с отростками и длинным носом мозгоеда, а лента моталась, и моталась, и моталась.

— Нет, нет, только не это, — с негодованием забормотал Крошик, сжимая перепончатые лапки. — Этого просто не может быть, потому-у что это невозможно. Ну-у давай, Глотка, прогрызайся!

Зверь не прогрызся, кажется, просто не мог, словно враз обессилев, и Каа с холодным сердцем безучастно наблюдала, как гибнет, растворяясь в янтарной плоти, их надежда на месть и справедливость.

Или нет?

Долгое время ничего не происходило — чудовищная куколка качалась на месте, словно бой продолжался внутри неё, но в конце концов замерла, а потом и вовсе потекла вниз медовыми струями, превращаясь даже не в прежний гриб — в бесформенную, аморфную массу, расползавшуюся во все стороны, покрывающую берег и лес так далеко, сколько видел глаз. Янтарной мошкары больше не осталось — всё потонуло в жидкой смоле.

— Ебать, — потрясённо и еле слышно сказал Крошик. — Ёбаный наху-уй рот! Страж поглотил Глотку-у Су-ути и переподчинил её Хранителей.

И словно в ответ ему берег хрипло закричал тысячью глоток:

— Голод! Как я голодна… Ж. Жр-рать!

Рванул холодный ветер, вздыбив все до единой волосинки на теле Каа. Слишком холодный, ненормально зимний. Высоко над головой заворчал, усиливаясь, гром, словно невидимые огромные руки прокатили пустую железную бочку — собралась гроза. Вскоре блеснули ветвистые молнии, разрывая небосклон до самой земли. Дождя не было, только атмосферные заряды били всё чаще, прямиком попадая в бурлящую массу победивших архаиков. Кажется, плазма сама вызывала и приманивала молнии! Обезумевший окончательно Страж клубился, напитываясь, насыщаясь атмосферной энергией теперь и этого места.

— Нам пиздец, Люда, — спокойно заметил Крошик.

Новый раскат грома, близкий и оглушительный, как выстрел из пушки, разрезал ночь и погрузил в тишину янтарный мир, и ночь, и озеро.

Что-то нежно и трепетно коснулось шеи Каа, чтобы сразу ужалить холодом. Она протянула ладонь — на неё упала разлапистая снежинка.

Глава 31

Вован, петух и силовые линии

Странное чувство узнавания овладевало Вованом. Машина была родной, привычной, хоть и переделанной Светилой. Всё вокруг постепенно становилось знакомым, словно к бабушке на каникулы приехал на хутора. Разумеется, внутри Беспредела ему не нравилось, а вот на хуторах он бывать любил. Как сейчас помнил: колодец у ворот, рядом — дедов велосипед, отданный ему на убой, яблони, роняющие душистые плоды, старая вишня, плачущая съедобным вязким янтарём, и соседский пацан с претенциозным именем Эдуард, впрочем, отличный товарищ для ловли рыбы в пруду да кражи гороха с фермерского поля. В хозяйстве держались поросята, всегда по двое, к рождеству и пасхе. Те весело рохкали в зловонном хлеву, и Вован — в те времена ещё просто Володик — любил смотреть, с каким азартом они поглощают запаренный бабушкой комбикорм вперемешку с картофельными очистками и яичной скорлупой.

Впрочем, имелся на хуторе и дьявол, отравивший ему несколько летних каникул подряд: глинистый петух, такой злющий, что прежде чем выпустить внука гулять, бабушка выходила с палкой и загоняла дьявола в курятник, где запирала на щеколду. «Я сама его боюсь, — признавалась бабушка, — пока попо́раю хозяйство — пять раз нападёт, так с палкой и хожу, налуплю мерзавца — отстанет». Звали петуха Гариком, в честь Сукачёва. Бабушка купила дьявола в инкубаторе вместе с другими цыплятами и собственноручно вырастила из жёлтого комка пуха. Нежный цыпленок вылинял в глинистого голенастого засранца, и тот всё рос, пока не перегнал других петухов и куриц. Войдя в зрелый возраст, он стал ярким, словно огненный.

Перво-наперво, злодей забил до смерти старого куриного царя и узурпатором воцарился в курятнике и во дворе. Вскоре он держал в страхе не только цепного пса, кошку и собственную хозяйку, но и почтальона, с опаской подходящего к забору, и фельдшера ФАПа, которого соседка вызвала, когда у бабушки прыгнуло давление, и бабкиных подружаек, с великой осторожностью заходивших обменяться сплетнями, в общем, всю округу. Когда он, огромный, размахивая крыльями топтал курицу, Володик пугался — думал, что насмерть убьёт, потом заметил, что ничего плохого не происходит. Куры не особо противились, убегали медленно и прятались скверно, встряхнулась — и дальше клевать пошла. Гонял Гарик даже хуторских коров с дежурным пастухом вместе — небольшое стадо хуторяне пасли по очереди, каждый коровий владелец — один день. Свою часть вселенской пизды получали все, в том числе живущий через улицу индюк, также известный скверным нравом.

— Почему ты его не зарежешь? — с негодованием спрашивал Володик у бабушки.

— Не могу, — отвечала та. — Ястреб как-то сел во дворе — петух его оттрепал, очень сильный. Лиса забралась, лаз прорыла — тоже огребла, весь курятник в клочьях рыжей шерсти был. Крыс давит — не перечесть, сколько истребил. Гадюк забивает, не раз видала, затаптывает. А я гадюк терпеть не могу, боюсь до смерти.

В последний петушиный год Володик решил, что хватит терпеть унижение. Отчасти способствовал решению соседский Эдуард, который все науськивал да ерничал: «Уж я б ему как мотыльнул — сразу в борщ! А ты ссыкун». Вован долго злился и, дойдя до ручки, взял палку, готовясь проучить пернатого задиру. Страшно было — не то слово, сердце уходило в грязные пятки, торчащие из рваных сланцев — хорошую обувь у бабушки носить не полагалось, дабы не испортить. Палка от швабры была даже лучше бабкиной — длиннее и толще, с маленькой проволочной рогаткой на конце. Ею бабушка аккуратно раздвигала шторы на окнах, чтоб не сорвать карниз.