Янтарная плоть (СИ) - Пяткина Мари - Страница 45

Ноль-первый грызанул ракушку своей жертвы, кои снова собрались у его лап во множестве.

— И как только нарушила дакна запрет, загорелся в клюве огненный вихрь, и бросился в глотку-у, а оттуда во все части тела. Стала видеть Несса далёкие дали, слышать песни неведомых мировых яиц. Сму-утился разум её, чу-увства переполнили, и бросила она искру могу-учую. Прямо из кончика клюва! Да вот беда — клюв от блескавки сгорел вместе с зу-убами и носом. Рана сразу-у зажила, морда покрылась свежей шерстью, правда, клюва как и не бывало. Поглядела на себя Несса в лужу и у-ужаснулась: как она теперь ку-ушать будет? Добычу хватать? И правда ведь умрёт! В горе стала взывать к Первомужу, но тот молчал, наверное, обиделся. Плача, поплыла она к себе домой, где жил дакн по имени Ком. Ком не узнал её и сильно испу-угался. А она шепчет изменившимся голосом «Это же я — твоя Несса. Мне срочно ну-ужно отложить яйцо — ведь я скоро у-умру!» И хвать Кома когтем! Парализовала и отложила ему-у по-олную торбу яиц! А когда откладывала — сок у-улиточный передала, и вылетела у Кома из клюва мощная искра, и спалила клюв вместе с зубами к ху-уям собачьим!

— Не ругайся пожалуйста, — автоматически заметил Натан.

— У-ух! — почавкивая, продолжил Бодхисаттва. — Я теперь тоже у-умру? «Наверняка, — ответила Несса. — мне у-уже очень хочется есть…»

И попробовала она небольшую у-улиточку из грязи. И высосала её из панциря, и появилась в ней надежда. «А может, не умрём! — сказала Несса. — Вот только у-уходить надо подальше из общины. Ущербные мы теперь, и других у-ущербу нау-учим…»

И пошли они в глу-убокое болото, а дороги обратно к светлому морю так никто и не нашёл. Первому-уж перестал говорить с дакну-усами. Зато с тех пор все потомки-поколения то искру пу-ускали, то волну-у поднимали. Так и жили, пока у-улиточный сок внутри себя не нау-учились слушать. Обо всём говорил Сок: что хорошо, а что плохо. Что можно, а что запрещено. И только иногда не мог сказать однозначно. Может, сам не знал?

Бодхисаттва вытер лапой усы и облизал нос. Натан с Катериной переглянулись.

— И? — вопросил Натан. — Это перепевка легенды изгнания из рая, уверен, ты её сам и придумал. При чём здесь время?

— У-у-у, ты смешной! — загудел ноль-первый, хохоча. — Чтоб пожрать — требуется время, а пока ты молчал и слу-ушал басню в поисках чу-ужой му-удрости, я смог поесть без у-упрёков.

Ноль-первый показал на землю, покрытую осколками ракушек.

— Сейчас я бу-уду молиться, — сказал он затем. — И камлать. Возможно, что-то покажется вам странным и неправильным, но вы двое не должны мешать. Не отвлекать. Не трогать меня. Я понятно объясняю?

— Что же нам может показаться неправильным? — поинтересовалась Катерина у Натана.

— А поскольку-у я не верю вам от слова совсем, — дерзко продолжил Бодхисаттва, — ложитесь-ка оба на землю и лежите тихо. Но сперва — снимай экзоскелет, красавица.

— Вот ещё, ни за что не стану! — возразила Катерина, и тут же вскрикнула: — Эй! Какого чёрта⁈

Её руки сами по себе потянулись к нужным кнопкам-рычагам, швы распахнулись как дамская сумочка, и экзоскелет открылся, обнажая крупное и мягкое, беззащитное человеческое тело в простом термобелье.

— Прекрати немедленно! — крикнула Катерина, выбираясь наружу.

Её лицо покраснело от напряжения, зубы сжались, но тело и не думало слушаться хозяйку.

— Тихо, — необычно сурово велел ноль-первый, совершил круговое движение перепончатой лапой, и больше Катерина не издала ни звука, только таращила глаза, одну за другой вынимая ноги в мягких тренировочных кроссовках и покидая механизм. Она ни сном, ни духом не ведала, что останется без защиты экзоскелета.

Не раздумывая, Натан бросился на помощь, но голову пронзило острой болью, он вскрикнул, схватился за виски и со стоном рухнул на колени. В ушах яростно закричал сонм невидимых птичек. Катерина упала рядом с ним.

— Просто не мешайте, — устало и строго повторило древнее существо, заключённое в детском организме. — Мне не нравится насилие, но приходится его использовать, когда слаборазвитые формы не посту-упают должным образом.

То, что он сделал дальше, было бы смешным, не будь таким страшным.

Глава 27

Камлание

Глаза едва открылись, чтобы снова сомкнуться от усталости. Жёсткая и мокрая шерсть отвратительного недавно монстра казалась такой родной и тёплой, — не поднималась бы. Может, это путешествие измотало, изменило Каа? Незажившая ещё рана, оставившая глубокий шрам? Нет, это сделал малыш. Там, в увечном цефалоте, он запел — и Каа нутром ощутила родство с серебряным монстром, восставшим из многолетней спячки. Он издал новые звуки — и людоед с головой ветерка облизал их обоих, покорно позволяя на себя взобраться. Уродство на щеке каждой волосинкой тянулось к монстру, словно было его частью, и Каа расслабилась, позволяя телу стать таким, как оно хотело — подобным, серебряным. А затем погрузилась в усталую дрёму, порой выныривая, а порой наблюдая обрывки цветных изящных снов, в которых стаи рыб скользили по дну, суетились крабы, колыхались водоросли и огромные ящеры ловили добычу. Это были его сны, монстра.

Опустились сумерки, вечер облачил в густой сизый саван мёртвое озеро и берег, устеленный навеки уснувшими зверями. Сквозь ресницы Каа видела, как маленький Крошик уложил Катерину с учителем. Он оказался таким сильным, что один справился со всеми ними, и продолжал справляться. Он изменился, стал уверенным и твёрдым, как скала. А может всегда таким был, просто не показывал?

— Капитолина, — позвала мать, и Каа приоткрыла веки, в её сердце шевельнулось болезненная радость и уверенность, что уж теперь-то всё будет хорошо.

Мама стояла над ними с монстром и улыбалась так, словно пришла будить её в школу в те славные времена, когда ещё не было уродства, а лишь они с сестрой и Серым. Как мама нашла её? О не-ет, она слаба, а значит в опасности… Каа широко распахнула глаза и уставилась на Крошика.

— Капитолина, — повторил он. — Ты должна кое-что сделать.

— Конечно, — кивнула Каа. — С радостью.

— Мне ну-ужен кусок твоей плоти.

— Что⁈ — она окончательно проснулась.

Он стоял совсем близко, и был серьёзен, даже суров. Не шутил, как обычно, не гримасничал, смотрел важно и сосредоточенно, с безразличием, нетерпением, равнодушием. Словно неприятную работу работал, как полицейский или судья. Нет — судия из богословских книжек отчима.

— Ты взяла то, что не было твоим по праву-у рождения, — строго продолжил он. — Ты получила сок запретной у-улитки. Экстракт Хранителей. Разве мать тебя не у-учила, что за всё приходится платить? Мне ну-ужен кусок твоей плоти того же размера, какой ты отку-усила от Брюха Сути. Часть извергла, но часть осталась в тебе. Так отдавай взамен своё.

— Возьми, — одними губами прошептала Каа, и древнее существо кинулось к ней.

Острые зубы впились в плечо в том месте, где делают прививку. Да, впился, провернул, рванул, как сделал бы ветерок. По руке потекло горячее. Затем явилась боль, и Каа с глухим стоном сжала зубы — терпи, шифруйся, прячься. Она медленно села — голова ещё кружилась от гипнотического сна, и принялась сперва зажимать ладонью, а после зализывать ерунду, царапину. Нет, глубокую рваную рану. Испачкалась в собственной крови, но остановить не смогла, и бросила, позволяя течь вниз, по руке. Шаман отпрянул с окровавленной пастью и сплюнул кусок её собственной кожи с мясом. Затем поднял лапы и запел, обращаясь к зрителям, к земле, к далёкой скале, торчащей посреди озера, ко всему янтарному миру.

Он кланялся и приплясывал, пел и трещал, и каждая клетка тела Каа отзывалась на его движения и звуки. Сперва накатила дурнота — от кровопотери или гипноза, она не знала, и легла на серебряный бок монстра, инициировавшего её собственную мутацию, породившего то существо, которым Каа стала. Она словно окаменела, только кровь по-прежнему сочилась из прокушенного плеча. Шаман же камлал. Он плясал, трясся и скрипел, щебетал и вибрировал, преклонялся перед землёй, монстром и Каа, благословлял их, умолял, просил о чём-то неведомом и непонятном, соблазнял и обещал, и дурнота ушла: тело отозвалось радостью.