Янтарная плоть (СИ) - Пяткина Мари - Страница 40

Что-то круглое торчало на самом краю плато: там рос довольно большой, хоть и покорёженный, криво сросшийся цефалот, очевидно, протекающий, испускающий струйку пузырьков. Они подплыли ближе и малыш, приглашающе махнув перепончатой лапкой — вэлкам, — ловко пролез между лепестками. Каа протиснулась вслед за ним и провалилась в нутро моллюска, вслед за нею плеснулась вода, и створки снова слиплись. Здесь был воздух, и она, наконец, смогла отдышаться.

На секунду ей показалось, что она в стародавние времена пришла к Крошику красть живую воду, хотя росло гораздо меньше сберегательных пузырей. Всего лишь два: основной и побочный, рядом. Цефалот давал течь, на дне плескалась вода, но воздуха продуцировал достаточно, чистого, полного кислорода, как в лесу. А когда малыш испражнился в сосало — ещё и огоньки по стенам побежали.

— Мокровато, но пока присаживайся, — по-хозяйски сказал он. — Надо осмотреться.

Каа не стала садиться, а по привычке слилась с мясистой розовой стеной моллюска, по которой лениво ползала губка. Она во все глаза смотрела на огромный пузырь в боку цефалота, в котором крепко спал серебряный зверь с телом вурдалака и длинной мордой ветерка. Такую лапу она и грызла, о-о-о, ей не забыть вкус его мяса, зловонного и жёсткого как резина. Такая же шерсть, как покрывала большое спящее тело, сейчас шевелилась на её собственной щеке, только зверь был иным. Сразу стало ясно — он совершенное зло, а не карикатурный монстр. Такой стаю уложил бы до последнего мозгоеда. Но что в его пузыре, живая вода? Она сможет сюда ходить со шприцом? Ей не надо ждать, пока уснёт Крошик?

Тем временем малыш ткнулся мордой в усики цефалота, словно задремал ненадолго, и сразу проснулся и загудел, хохоча от радости.

— Вот у-умный пломбирный Николай! — сказал он. — Мамкин химик. Он приду-умал как всякое ну-ужное делать, совсем как шаман. А что ещё приду-умал?

Крошик на четвереньках проковылял к небольшому пузырю, очевидно пустому, и ткнул в него когтем. Оттуда вывалился свитый в трубочку лист водоросли, покрытый чёрной плесенью. Нет, испещренный знаками! Каа присела на корточки и с любопытством взглянула — лист был исписан, вроде как, буквами.

Крошик с недоумением посмотрел на него, перевернул вверх ногами и снова посмотрел, затем понюхал и даже попробовал на зуб.

— Ну и что он написал? — спросил, протягивая странное письмо.

Каа повертела хрупкий лист в руках, силясь что-нибудь понять, но не смогла разобрать ни слова.

— Возможно, писали на неизвестном языке аборигенов…

— Это на медицинском! — с негодованием сказал Крошик. — Врачебный почерк. А у-у нас ни одного аптекаря для перевода нет. Дай сюда.

Он выхватил водоросль, скомкал, затолкал себе в рот, и принялся сосредоточенно жевать, зажмурившись и морща нос.

— Фернила каракафифы, — прошамкал, — горфит…

Он с видимым отвращением проглотил волокнистый комок и застыл с закрытыми глазами, ожидая невесть чего, и Каа ждала вместе с ним, поглядывая на огромную биокапсулу с телом виноватого во всём врага и… Родственника. Такого же урода, как сама.

— Это пиздец, дорогое письмо, — сказал Крошик вскоре высоким, резким голосом.

Кажется, прочесть можно было и таким образом, Каа никогда не догадалась бы сама, да и не поймала бы электромагнитных импульсов. А он поймал.

Намедни шаманке Сью пришли мозговые послания от прионов. Да что шаманке! Все слышали, хотя тровант не трубил, но шептал довольно громко, мол, грядет опасность, надо прятаться. Что за опасность — никто не понял, но все активизировались. В кувшинку совета стали стаскивать самое ценное барахло, растения, рыб да улиток на развод, превращая его в подобие Первоприюта. Больше никто не собирал водоросль, все только и делали, что испражнялись в общественный цефалот. Принудили меня участвовать и отдать детку хищной губки. Забили его шишками, кои сберегательные капсулы, и всё равно не всё влезло. Ну, тогда старейшины и говорят — освободи ёмкость, забери отсюда своего товарища. В смысле, Макса. А куда мне его забрать, скажите на милость? Да хоть к себе домой. Как говаривал Элвис Пресли: твой ребёночек — тебе и баюкать.

Ну уж нет, дорогое письмо! Бобик, конечно, знатно разожрался да разросся в последние годы, даже выбросил второй этаж, если можно так выразиться, но спать в катаклизме вместе с Паркинсоном я не собирался. Вот вы себе хотели бы такой подарочек, а? Положим, своему семейству я присню что угодно, но ему⁈ Затем, не факт, что Бобик не засбоит, вырабатывая дофамин, когда закончится сахарный тростник, и Макс не восстанет как вампир из гроба, не начнет нас, спящих, жрать. Он же придурок.

Первым делом я отправился к старухе Сью. Как принято, ссыкнул в сосало её цефалота, затем сел на ложе и стал наблюдать, как она суетится, прихрамывая, пересматривает сберегательные капсулы.

— Давай Паркинсона у тебя расположим? — предложил я шаманке, но та лишь рассмеялась: у-у-у.

— А я с вами не пойду, — сказала она.

— Как это? — у меня всё внутри похолодело.

Даже не знаю, дорогое письмо, как пояснить, почему так испугался, отчего ускорился мой пульс. Но реально почувствовал дурноту, и тут меня каждый поймёт, переживи он мои прежние грустные приключения.

— Потому что умираю, — скрипит.

— Чего это ты умираешь? — говорю. — Дай-ка я тебя осмотрю, открой пасть. Скажи а-а-а. Где твой пульс? Что болит?

Может у неё инфаркт или деменция, так я любые препараты из говна с водой в цефалоте выращу, может, не сразу получится, но хоть попробую.

— Моё шу-у подошло к концу, — спокойно сказала шаманка.

— Да не пизди, — испуганно возразил я, — ты же ходишь нормально, кушаешь тоже, вон, улиток как херачишь. Может я пожрать тебе пожую, и дело с концом?

— Нет, ду-ушнила, — протянула мерзкая старуха, — завтра вы меня похороните в корнях. Хранители сказали готовиться к встрече с Первотворцами.

— А мы как? На кого ты общину оставишь? — лапа сама по себе потянулась к яйцам и почесала их, отчего под шкурой разлился кувшин спасительных после стресса эндорфинов.

Да, дорогое письмо, я снова ходил с яйцами, в третий раз, причём опять с двумя. Очень Тенго плодовитой оказалась, я даже избегать её начал по примеру джентльменов, но не остерёгся, перебрав камышихи, к вящей радости дикарского сообщества. Младшие мои дети, Вова с Йосей, рождённые в озерной общине, уже ходили на задних лапах и перебрасывались искрами, больше в шутку, чем всерьёз, а старшие, Карл с Кларой, принесённые из первоприюта, давно на ласту стали, гоняли ящеров и даже подрабатывали на сборе улиток. В основном, конечно, гиперактивная Клара, в то время как Карл больше склонялся к созерцанию пузырьков и просмотру цефалотовых снов. Однако, оба являлись искрителями, о чём старейшины с гордостью транслировали во все другие общины, коих в радиусе кувшинки совета насчиталось шесть, а вообще в мировом яйце, по словам голосистой старейшины, было до сотни. Из всех шести пришёл запрос на искрителей, включая маленьких и не рождённых. Общины наперебой обещали прислать делегации шаманов и со всем комфортом принять к себе кого угодно, хоть самца, хоть самочку, в обмен обещали немеряно срать в наши цефалоты и самых редких домашних животных. В одной общине разводили кистепёрых рыб высокой жирности — те грозились одарить мальком, в другой — мелких ползучих тровантов, очень нужных в быту и религии, да что угодно за детей давали, только отпусти. И Клара была готова хоть сейчас пуститься в путь-дорогу, в то же время Карл умолял его не трогать. Рановато из гнезда выбираться, считал я, пусть хоть до пятнадцати лет в Бобике посидят. В общем, я уверенно шёл на почётного яйценосца по количеству и качеству потомства. Каждый встречный дакнус в лапы кланялся. Помрёт старейшина, родивший восьмерых, — и место моё. Но как я рожу без шаманки⁈ Нет, нет, не-е-ет, быть съеденным не хотелось…

— Хранители сказали, придёт другой шаман, — проскрипела Сью.

— Куда он придёт, скажи на милость? — воскликнул я. — Если поселение уйдёт под землю, как вы говорите, он что, к нам пробурится? Затем — откуда он придёт, если сверху развернётся апокалипсис?