Вкус счастья в итальянской деревушке - Джентиле Лоренца - Страница 20

— Ты даже совсем не высокая.

— Ну… я же не нарочно.

Наконец мне удалось заставить их улыбнуться. Они отступают на полшага, но пройти все еще не дают.

— А почему ты бросила своих друзей? — спрашивает малыш.

К счастью, в дверях появляется Паоло. Он приветственно поднимает руку и не спеша идет ко мне с теплой улыбкой на лице — босой, в хлопковой рубашке, в зеленом саронге, повязанном вокруг бедер, с маленькой красной бинди на лбу. Следом выходит незнакомая мне белокурая молодая женщина в спортивном костюме.

— Добро пожаловать, — говорит Паоло, обнимая меня.

Дети расступаются, но продолжают внимательно наблюдать за нами.

Я чувствую себя довольно скованно. Оглядываюсь по сторонам, но понимаю, что из дома больше никто не выйдет. Это я все та же девочка-подросток, какой когда-то была, а Паоло все это время жил, а не ждал меня здесь с нашей прежней компанией, книгами, музыкой и воздушными замками.

Блондинка протягивает мне руку:

— Привет, я Камала.

Улыбка у нее ровная и сияющая, рукопожатие твердое, как будто она никогда ни о чем не тревожится.

— А я Селена.

— Наконец-то познакомились, — говорит она просто.

— Она не богиня, мам, — сообщает стриженая девочка.

Эти слова как будто развеивают чары, и дети убегают.

— Я тут принесла… — Я достаю миндальный торт, который Флора испекла мне по случаю поездки в гости.

Паоло смеется:

— Мы как раз обсуждали, что забыли про десерт. Какое совпадение!

— Это волшебное место, — замечает Камала. — Здесь случаются чудеса.

Или, может, здесь их проще заметить?

По дороге к трулло я наблюдаю, как две маленькие балерины путаются у широко шагающего Паоло под ногами.

Я ехала к мальчику с круглыми глазами, а встретила взрослого мужчину, трижды отца. Я-то думала, это мои дети будут носиться босиком вокруг веранды, а Паоло выберет более уединенную жизнь. Он же так любил читать, что прерывался, только чтобы навестить меня или куда-нибудь проводить.

Девочкой я была уверена, что рожу рано. Представляла, как буду танцевать с детьми, носиться с ними вокруг дома, помогать им с уроками, обнимать перед сном. Видела себя собирающей с ними овощи в огороде, плетущей макраме, играющей в куклы — такой яркий, веселый мыльный пузырь. Такой же, как сейчас переливается вокруг Паоло и Камалы.

И вот мне тридцать четыре, но я до сих пор одна. До сих пор не поняла, что я умею и что люблю. Было несколько коротких романов, но таких, что и вспомнить-то нечего. Я так и не встретила человека, с которым захотела бы провести всю жизнь, а идея материнства от меня настолько далека, что я о ней вообще забыла.

Пару часов спустя дети уходят спать, а мы с Паоло и Камалой устраиваемся за столом на веранде. Я надеюсь, что сумею адекватно описать Флоре все изысканные вегетарианские блюда, которыми меня угощали. Камала рассказывает о своем творчестве: она лепит чашки и тарелки из глины и расписывает их. В углу гостиной у нее оборудована мастерская с гончарным кругом, рабочим столом и раковиной. Она показывает мне свои работы, хрупкие и прекрасные.

— Селена, а все-таки зачем ты приехала? — наконец спрашивает Паоло.

Мы так долго держались в русле светской беседы, и вот он, момент истины.

Я развожу руками, поочередно вглядываюсь в их лица.

— Я столько раз сбивалась с пути, что решила вернуться к истокам.

Стоило это сказать — и стало легче. Может быть, дело в том, что в теплой атмосфере их семьи я чувствовала себя дома, но я высказала свою самую страшную тайну — и небо не упало на землю. Мои собеседники вовсе не выглядят шокированными.

— Любой, кто думает, что должен непременно прийти куда-то, обречен свернуть не туда, — замечает Паоло. — Не знаю, есть ли вообще это «туда». И что, собственно, значит «прийти»?

— Ну, не знаю, преуспеть в чем-то? Чтобы иметь право сказать: «Я этого достигла, это я сделала. Я как-то пригодилась миру».

— Но разве достижения нас определяют? — настаивает Паоло.

Его вопрос застает меня врасплох.

— А что же тогда нас определяет?

— Мы, как есть. Мы сами. Нечто загадочное и изменчивое.

Камала улыбается:

— Ну, договорились до философии.

Малыш проснулся и зовет маму в окно.

— Сейчас вернусь, извините, — говорит Камала и исчезает в доме.

Я любуюсь луной, сидя скрестив ноги на каменной скамье у трулло и утопая в мягкой подушке. Паоло устроился напротив на складном деревянном стуле.

— Миру можно пригодиться по-разному, — продолжает он. — Но беда в том, что мир в наши дни вынуждает нас думать о жизни как о состязании. Побеждать, проигрывать, добиваться, достигать… Что это за слова? Я в них не верю и не хочу верить. Предпочитаю думать, что в жизни вообще ничего не нужно достигать. У каждого свой путь, своя история, своя судьба. Мы же вместе этому когда-то учились, верно?

— Да, все так. Но поверь мне, когда человек терпит неудачу во всем…

— А что такое вообще неудача? Ведь сама концепция ошибочна. Мы живем в эпоху болезненного стремления к самореализации, понимаемой как измеряемый результат, как число. Мы живем, чтобы превратиться в сухую статистическую единицу! А неудачи рассматриваем как помехи на пути к цели. Но на самом деле они просто случаются, это часть жизни. Когда роза роняет лепестки, она не думает: «Я потерпела неудачу». А гусеница, превращаясь в бабочку, не празднует успех. Они просто живут свою жизнь. Проблема заключается в самой идее, что мы можем ошибиться. Что наши… ну, скажем, отклонения от маршрута… — это ошибки, пустая трата времени, что нам необходимо куда-то успеть. А на самом деле надо любить эти отклонения, ведь именно они делают нас теми, кто мы есть.

Как заманчиво было бы остаться здесь навсегда. Спрятаться в доме Паоло и Камалы, словно беглец в заброшенной хижине на краю света. Сменить имя и личность. Помогать в огороде, нянчить детей. Поставить на паузу все проблемы и решения. Укрыться в этом замкнутом мирке и больше никогда не возвращаться в Милан.

— Постоянные напоминания себе о собственной несостоятельности только раздувают эго, — продолжает Паоло. — Зачем вообще придавать этому столько значения?

— Ну ведь это наша жизнь. Разве не следует относиться к ней серьезно?

Я прислоняюсь спиной к стене. Сквозь решетчатый навес над нашими головами просвечивает звездное небо.

— Следует принять несовершенство как естественное состояние вещей. Помнишь притчу о человеке, у которого сгорела крыша? Он сказал: «Как хорошо. Теперь мне видно луну».

— Да, я бы тоже так могла. — Я посмеиваюсь, но потом понимаю, что идея не так уж и абсурдна. — Но ведь есть счета, обязательства…

— Конечно, — соглашается Паоло. — Не так просто уйти от правил игры…

Он хмурится, и, кажется, я понимаю из-за чего.

— Я видела дуни, который вы соорудили в саду, — говорю я.

— Стараемся соблюдать традиции.

— Что все-таки случилось с ашрамом?

— Мы сделали все, что могли, но победил сильнейший. Пришлось нам попрощаться с мечтой о мирном и гостеприимном приюте. — Паоло тяжело вздыхает. — Собственник участка получил предложение, с которым мы просто не смогли конкурировать, и отказался продлевать договор аренды. Теперь в мире будет на один курорт больше и на одну общину меньше…

Арендаторы и арендодатели. Я знаю об этом не понаслышке.

— Хотите травяного чаю? — прерывает нас Камала, появляясь в дверном проеме с подносом в руках.

На подносе — три чашки ее работы, каждая украшена символом: лотос, трезубец и мышь.

— Для большинства мы были просто чудаки, переодетые в восточные одежды, — продолжает Паоло. — Но ты, Селена… ты это прожила, ты знаешь, что за этим стоит. Камала пришла позже и совсем из другого мира, но оказалась здесь именно в тот день, когда к нам явился Учитель.

— Я стояла в очереди вместе с остальными, — вступает она. — Мне было просто любопытно, хотелось впечатлений. Учитель подозвал меня и сказал: «Ты будешь называться Камала — как цветок лотоса: родившись в грязи, он тянется к свету». Я разрыдалась. У меня за плечами столько боли… хотя я никому об этом не рассказывала. Паоло молча подошел и обнял меня. С того дня мы больше не расставались.