Куртизанка Сонника - Бласко-Ибаньес Висенте - Страница 3

– Из-за чего? Что за причина? Всему причиной гордость и богатство греков… – начал говорить спутник.

– Да, я это знаю. Отсюда ненависть между иберийцами и греками – из-за убеждения, что греки благодаря своим богатствам и образованию главенствуют и эксплуатируют иберийцев… Как будто в городе есть чистокровные иберийцы и чистокровные греки!.. Иберийцы – это те, которые живут по другую сторону этих гор, скрывающих от нас горизонт. Грек же – это тот, который, как мы видели, сошел с корабля и идет теперь вслед за нами. Но мы, мы – не более как сыны Зазинто, или Сагунта, как хотят именовать наш город. Мы являемся последствием тысячи столкновений земли с морем, и сам Юпитер затруднился бы сказать, кто были наши предки. С тех пор как на этих полях змея укусила нашего прародителя Зазинто и легендарный Геркулес воздвиг высокие стены Акрополя, кто может отличить людей, прибывших сюда, от тех, которые здесь жили? Сюда прибывали люди из Тира[18] на своих кораблях с красными парусами в поисках серебра, лежащего в недрах земли. Моряки Занта[19], бежавшие со своими семьями от тиранов своей родины. Жители Ардеи[20], население Италии, бывшее могущественным в те времена, когда еще не существовал Рим. Карфагеняне того времени, когда больше думали о торговле, чем о военных подвигах… И могу ли я знать, какие еще народы! Интересно послушать, когда обо всем этом рассказывают философы в портике храма Дианы, объясняя историю… Я сам разве знаю, грек ли я или ибериец?! Мой дед по отцовской линии был вольноотпущенником из Сицилии, он прибыл сюда с поручением от одной фабрики глиняной посуды и женился на кельтиберке. Мать моя была лузитанка[21], приехавшая сюда с экспедицией для продажи золотого порошка купцам Александрии Египетской. Я так же, как и другие, горжусь тем, что я сагунтец. Те, которые почитают в Сагунте иберийцев, верят в греческих богов. Греки же, не замечая, усваивают многие иберийские обычаи. Они считают себя чуждыми друг другу потому, что живут разобщенно в этом городе, но их праздники одинаковы и в ближайшие торжества в честь Минервы[22] ты увидишь вместе дочерей эллинских коммерсантов и детей тех граждан, которые обрабатывают землю, носят грубое сукно и отпускают бороды, чтобы больше походить на коренное население.

– Да, но греки захватили все в свои руки. Они хозяева всего, завладели жизнью города.

– Они более образованные, более отважные. В их личности есть нечто божественное, – произнес назидательно сапожник. – Обрати внимание на того, который позади нас. Одет он бедно; быть может, в его кошельке нет и двух оболов[23], чтобы поужинать; возможно, что он будет спать под открытым небом, и все же он кажется Зевсом, который, переодевшись, спустился с небес.

Оба ремесленника оглянулись на грека и затем продолжали свой путь. Они направились к хижинам, которые, окружая порт, оживляли его людской суетой.

– Есть другая причина вражды, которая разъединяет нас, – сказал седельщик. – Не только неприязнь между греками и иберийцами. Одни хотят, чтобы мы были друзьями Рима, а другие – Карфагена.

– Ни теми, ни другими, – наставительно сказал сапожник. – Жить спокойно и торговать, как в прежние времена, – вот что необходимо для нашего довольства. Греки Сагунта хотят, чтобы мы поддерживали дружбу с Римом, и это я ставлю им в упрек.

– Рим – победитель!

– Да, но он очень далеко, а карфагеняне – почти у наших ворот. Их войска из Нового Карфагена могут прийти сюда с многочисленными полками.

– Рим – наш союзник и наш покровитель. Его послы, которые завтра уезжают, положили конец нашим смутам, обезглавив тех граждан, которые нарушили покой нашего города.

– Да, но эти граждане были друзьями Карфагена и пользовались покровительством Гамилькара[24]. Ганнибал не так-то легко забудет друзей своего отца.

– Ба! Карфаген хочет мира и обширной торговли, чтобы обогатиться. После своего поражения в Сицилии он боится Рима.

– Боятся карфагенские сенаторы, но сын Гамилькара для этого слишком молод и, откровенно говоря, у меня вызывают большое опасение эти превращенные в полководцев мальчишки, которые не признают вина и любви, мечтая лишь о славе.

Грек не мог более расслышать беседу. Оба ремесленника скрылись между хижинами; звук голосов затерялся вдали.

Чужеземец оказался совершенно один среди незнакомого порта. Набережная оставалась безлюдной. На носах кораблей загорелось несколько фонарей, а вдали над водами залива поднималась луна, точно громадный диск медового цвета. Только на малой рыбачьей пристани чувствовалось некоторое оживление. Женщины, высоко подняв и сжимая между ног рубища, которые служили им туникой, стояли по колена в воде, полоща рыбу. Каждая труженица складывала этих рыб в корзину, которую ставила себе на голову, и отправлялась в путь, таща за собой своих ребятишек, толстопузых и совершенно голых.

С кораблей, неподвижных и безмолвных, сходили группы мужчин, направляющихся к публичным домам, расположенным у подножия храма Афродиты. Это были моряки, которые двинулись на поиски трактиров и лупанаров.

Греку были хорошо знакомы эти нравы. Здешний порт напоминал многие другие виденные им порты. Наверху – храм, служащий путеводителем для мореплавателей, а внизу – вино, легкая любовь и кровопролитные ссоры, являющиеся как бы завершением празднества.

На минуту у грека возникла мысль направиться в город, но город был слишком далеко, дорога неизвестна, и чужеземец предпочел остаться здесь, проспав где-нибудь до восхода солнца. Он пошел по кривым улочкам, образовавшимся между хижинами, случайно построенными, точно свалившимися с неба со своими земляными стенами и крышами из соломы или камыша, с узкими оконцами и единственным входом, завешанным ковром или лоскутами ткани. В некоторых хижинах, внутри менее убогих, жили скромные торговцы гавани, которые доставляли съестные припасы кораблям и поставляли зерно, а также рабочие, которые помогали рабам переносить на гребные суда бочки воды. Но большинство домишек было занято трактирами, кабачками и лупанарами. Над дверями некоторых домов виднелись разрисованные охрой надписи на греческом, иберийском и латинском языках.

Грек услышал, что его окликают. Оказалось, это был тучный и плешивый человек, который, стоя у дверей своего жилища, жестикулировал.

– Привет тебе, сын Афин, – сказал он, желая польстить путешественнику именем знаменитейшего города Греции. – Войди сюда. Ты будешь среди своих, так как мои предки также происходили оттуда же. Погляди на вывеску моего трактира: «Храм Афины». Здесь ты найдешь лауронское[25] вино, которое столь же прекрасно, как и вино Аттики[26]. Если захочешь попробовать кельтиберское пиво, также и оно у меня имеется, а если пожелаешь, могу предложить тебе несколько бутылок вина из Самоса[27], которое так же неподражаемо, как и украшающая мой прилавок богиня Афина.

Грек ответил улыбкой и отрицательным жестом, а болтливый трактирщик уже успел проскользнуть в свое малое и грязное жилище, приподняв ковер, чтобы впустить группу моряков.

Пройдя несколько шагов, грек приостановился, привлеченный слабым свистом, который, казалось, призывал его из глубины хижины. Старуха, закутанная в черный плащ, подавала знаки у дверей. Внутри жилища, при свете глиняного светильника, висящего на цепочке, видно было несколько женщин, сидящих на камышовых циновках в позах покорных животных, с неподвижной улыбкой, от которой сверкали их зубы.