Куртизанка Сонника - Бласко-Ибаньес Висенте - Страница 14

– Не говорите мне, что они подражают грекам, – ораторствовал перед собранием старик со злобным лицом и в грязном, заплатанном плаще учителя, не имеющего места. – Огонь богов должен пасть на город. Допустим, верно, что наш отец Зевс однажды был пленен красотой юного Ганимеда, но… а как же Леда и все бесчисленные красавицы, которые заполучили в свои лона огонь повелителя?.. Хорош станет мир, если мы, люди, наслушавшись историй о греческих богах, станем поступать, как эти глупцы, одетые по-женски! Они что, своим видом хотят привлечь внимание Зевса? Да поразит он их молнией! Из-за них люди будут думать, что все греки таковы. Хотите видеть грека? Вот он пред вами: этот настоящий представитель Эллады.

И он указал на Актеона, который заметил устремленные на него любопытные взгляды собравшихся.

– Как, вероятно, ты смеешься, чужеземец, глядя на этих несчастных, которые столь неумело стараются подражать твоей родине, – продолжал ораторствовать негодующий старик в нищенском одеянии. – Ты знаешь, я философ. Единственный сагунтский философ, и вследствие этого, как ты видишь, этот неблагодарный народ позволяет мне умирать с голоду. В молодости я был в Афинах, я обучался в ее школах, затем стал моряком и объездил свет, чтобы найти истину в самом себе. Я не придумал ничего нового, но я знаю все, что высказано людьми о душе и мире, и если желаешь, я скажу тебе наизусть целые статьи из Сократа и Платона и все изречения великого Диогена. Я знаю твою страну и стыжусь за свой город, видя в нем стольких глупцов… Знаешь ли, кто виноват в этих чудачествах, которые нас бесчестят? Конечно, Сонника – та Сонника, которая которую называют Богатая, бывшая куртизанка, которая кончит тем, что превратит Сагунт в публичный дом, разрушив традиции города и строгие, здоровые нравы прежних времен.

При имени Сонники среди присутствующих поднялся ропот протеста.

– Видишь их?! – вскричал философ, все более возмущаясь. – Они льстивые рабы, которые трепещут перед правдой. Имя Сонники производит на них такое же действие, как имя богини. Видишь вон того юношу, который убегает? Ведь его отцу Сонника на днях одолжила солидную сумму без всякой для себя прибыли, с единственной целью, чтобы они могли купить пшеницу в Сицилии. И поэтому он считает должным бежать оттуда, где говорится что-либо против Сонники. А взгляни на другого юношу, который повернулся спиной. Куртизанка дала свободу его отцу, бывшему рабом, и он не хочет слышать ничего, что оскорбляет Соннику. А эти остальные, которые более мужественны, не уходят, но глядят на меня так, точно хотят меня сожрать… Все они получили от нее милость и готовы были бы прибить меня за мои слова. Это рабы, которые защищают ее, словно милостивое божество. Каковы они, таково и большинство в Сагунте, поэтому-то судьи и не дерзают покарать эту гречанку, которая своими безумными выходками оскорбляет город. Идите сюда, бейте меня, торгаши! Колотите единственного носителя правды в Сагунте!

Присутствующие постепенно расходились, оставляя философа, который стоял, метая громы негодования.

– Тебе бы следовало быть более благодарным, – заметил с презрением один из последних слушателей, удаляясь. – Если тебе временами все же удается поесть, то только за столом Сонники.

– Я буду у нее ужинать и этой ночью! – воскликнул философ с заносчивостью. – Но что ж из этого следует? Я ей в глаза скажу то же, что говорю здесь!.. И она, как всегда, станет смеяться. Вы же будете есть у себя по домам объедки, думая об ее пиршестве!..

– Неблагодарный! Блюдолиз!.. – проговорил уходящий, с презрением повернувшись к нему спиной.

– Благодарность – это собачье свойство, – возразил философ, – а человек доказывает свое превосходство, говоря худо о тех, которые ему покровительствуют… Если не хотите, чтобы философ Эуфобий был блюдолизом, так кормите его за его мудрость.

Но Эуфобий напрасно тратил слова. Все разошлись, присоединяясь к другим компаниям в толпе. Один только Актеон остался и с интересом изучал философа, как бы удивляясь тому, что в этом отдаленном городе встретил человека, столь похожего на тех, которые в Афинах расположились возле Академии, представляя собой философствующую чернь, голодную и мрачную.

Прихлебатель, увидев, что возле него нет никого, кроме грека, с силой схватил его за руку.

– Ты один достоин меня слушать. Ведь видно, что ты из Афин и что умеешь отличить заслуживающего внимания.

– Кто эта Сонника, которая возбуждает в тебе такое негодование своим поведением? Ты знаешь историю ее жизни? – спросил афинянин, желая узнать прошлое женщины, имя которой, казалось, было на устах всего города.

– Как мне не знать ее историю! Тысячу раз Сонника мне ее рассказывала в минуты тоски и скуки, которые у нее бывают весьма часто. Когда мне не удается позабавить ее своими знаниями, и она чувствует потребность пооткровенничать, то рассказывает мне о своем прошлом, но говорит со мной с таким пренебрежением, точно беседует со своим псом. Это долгая история.

Философ приостановился и, подмигнув, указал на ближайшую открытую дверь, через которую виднелся прилавок, уставленный рядом амфор.

– В доме Фульвия нам будет лучше всего. Это честнейший римлянин, который клянется, что состоит во вражде с водой. Третьего дня он получил чудесное вино из Лаурона. Я отсюда слышу его аромат.

– У меня нет ни единого обола в кошельке.

Философ, который расширил ноздри, точно вдыхая винные пары, уныло поник головой. Затем с сочувствием посмотрел на грека.

– Ты достоин слушать меня. Ты беден так же, как и я среди этих разбогатевших торгашей!.. И, так как нет вина, идем: прогулка проясняет мысли. Я буду беседовать с тобой, как Аристотель со своими любимыми учениками.

И, направляясь вдоль портика, Эуфобий начал рассказывать то, что знал о жизни Сонники.

Она уверяла, что родилась на Кипре, на «острове любви» для мореплавателей. На эти берега, возле которых, по словам поэтов, из морской пены родилась прекраснейшая богиня Афродита, женщины острова выбегали ночью на поиски моряков, чтобы в память о богине предаться распутству. Последствием одной из таких встреч с гребцом было рождение Сонники. Она смутно помнила первые годы своего детства, протекшие на палубе корабля. Прыгая с одной скамьи гребцов на другую, получая подачки и окрики, как корабельная кошка, девочка посещала многие порты, где были люди, различные по манере одеваться, обычаям и языку, но видела все это издали и неясно, точно сон, никогда не ступая ногой на твердую почву.

Прежде чем стать женщиной, Сонника стала любовницей хозяина судна, самосского капитана, который, пресытившись ею или соблазнившись крупным заработком, однажды ночью продал ее одному беотийцу[64], содержавшему публичный дом в афинском припортовом квартале, близ Пирея. Не прошло и двух лет, как маленькая Сонника приобрела известность среди проституток, которые наполняли ночью Пирей, главный центр афинской проституции.

Сменяющееся население города, состоящее из иностранцев, игроков и юношей, выгнанных из своих домов строгими отцами, стекалось в это предместье Афин, которое окружало гавани Пирея и Фалернскую бухту, образуя пригород. Как только спускалась ночь, весь этот люд, мятежный и порочный, собирался на большой площади Пирея, между городом и портом, где сновали проститутки, которым с наступлением сумрака разрешалось выходить из диктерионов[65], где их держали взаперти. Под сводами портиков площади кидали свои игральные кости игроки, спорили странствующие философы, спали бродяги, рассказывали о своих путешествиях моряки, и среди этого сборища разнородных людей проходили проститутки с накрашенным лицом, почти обнаженные или же в полосатых плащах ярких цветов, обличающих их африканское либо азиатское происхождение. Там выросла и воспитывалась юная дочь Кипра, ища каждую ночь какого-нибудь торговца пшеницы из Вифинии[66] или поставщика кож из Великой Греции[67], людей грубых и жизнерадостных, которые хотели прежде, чем вернуться на родину, порастратить часть своих барышей с куртизанками Афин. Днем она являлась неизменной добычей диктериона, здания захудалого вида, единственным украшением фасада которого служил большой фаллос, являющийся вывеской заведения. Здесь не было цепных собак, которых держат в большинстве приличных домов. Двери были всегда открыты, а когда приподымалась завеса из грубой шерстяной ткани, то взору гостя открывался внутренний двор, где у входов в комнаты сидел на корточках или на подушках весь живой товар диктериона: женщины, развращенные и истощенные любовным пылом, а также девочки, едва достигшие зрелости. Все обнаженные, так что на контрасте хорошо различались темная бархатистая кожа египтянок, бледная кожа гречанок и белая шелковистая кожа азиаток.