Бунт и Империя (СИ) - Марков-Бабкин Владимир - Страница 52

Только вкус ягод у меня на губах.

Мы поболтали о погоде, о пустяках всяких, и разошлись по дорожке в разные стороны.

Каролина заметила:

— Есть женщины, и их большинство, на которых роды плохо влияют. Портится фигура, обвисает грудь и всё такое прочее. Лена наша относится к той категории, которым роды приносят пользу — исчезает угловатость фигуры, наливается грудь, тело движется к совершенству. Не находишь?

На провокацию я, разумеется, не поддался. Мне не пятнадцать лет, чтобы гормоны лишили меня разума и осторожности. Хотя… Хотя, да, если ответить честно самому себе, не под протокол, то Елена просто расцвела. Именно, как женщина. Мало того, что умна и образована, так и фигура стала такой, что… Как говорил в «Кавказской пленнице» товарищ Саахов: «Комсомолка, спортсменка, наконец, она просто красавица!»

Она, пожалуй, превзошла по красоте и утончённости свою мать, которая многие годы была для меня эталоном красоты.

— Ты рассуждаешь, как медик или как женщина?

Смех.

— А что, у неё плохая фигура⁈

Конечно, Каролина продолжала меня провоцировать.

Слегка поддеваю:

— Не знаю. Мне под платьем фигура не видна.

Легкий толчок локтем в рёбра.

— Хочешь посмотреть на неё без платья?

Это был удар под дых. Я бы посмотрел. Там есть на что посмотреть. Пожалуй, я чуть ли не впервые посмотрел на Лену не как «она мне почти как дочь», а именно, как на женщину.

— Любовь моя, что ты такое говоришь⁈ Я — женат.

— Ага. Когда тебя это останавливало?

Разговор приобретал чреватый поворот. Отрицать было глупо. Лина знала о моих периодических похождениях. Они не были системными. Но, случались. Так что лучше я переведу разговор на другую тему:

— Хочешь осетра на ужин или белугу?

Но, умненькую мою Линочку трудно сбить с пути, который она себе наметила.

— Не забалтывай тему. — а потом посмотрела мне в глаза. — Не трогай её. Я не пойму. Услышал?

Киваю.

— И не собирался.

— Собирался-собирался. Я видела, как ты на неё смотрел.

— Дорогая, я её знаю с младенчества, о чём ты говоришь?

— О том. Не трогай.

ВЕЛИКОЕ КНЯЖЕСТВО ПОМОРСКОЕ. ДРАВСКИЙ КРЕЗ. ЗАМОК ДРАХИМ. сентябрь 1776 года.

— Проводил, сын? — встретил я Алексей.

— Да, пап, до границы, — ответил он и сел во второе кресло.

Он, как и я вытянул ноги к чугунку с углями. В этом времени электрообогревателей нет, а померанская осень теплая, но зябкая.

— Ну, как тебе, саммит?

— Саммит? — очнулся великий князь Поморский, — ааа, это все твой англицизмы; отвык я от них, нормально!

— А как немцы нашу конференцию звали? — спросил я сына, — Gipfeltreffen?

— Konferenz, точнее Conférence, — вытягивая ноги ответил Алексей, — оба же зашиблены Францией.

Я улыбнулся. Что есть то есть. В Берлине каждый второй сейчас на французском говорит, а Вена отдав пять лет назад свою принцессу замуж за наследника помирилась с Францией. Но и на орехи им надавал прежний Людовик тумаков чуть раньше. Впрочем, в прошедшие два дня мы сыграли здесь вместе на четверых против Бурбонов изрядно.

В августе преставился польский король Людвик Другий, тот что ещё и принц Конти. В очередной раз надо было ляхам с правителем подсобить. Французов умиротворять меняя влияние на земли я в этот раз не хотел. Наелся я год назад с мятежом первого Лжеивана, да и в бунтах на Урале и под Воронежем видна рука не только Польши. Так что француз мне на польском троне не нужен. Но и границу нужно отодвигать. В одиночку это сейчас мне не сделать никак. Так что пришлось соображать здесь с Бранденбургом и Австрией. Андрей пока для антуража больше. Но вырос сын, смог и для себя кое-что отыграть.

— Пап, может всё же хотя-бы с паровыми кранами решим, — прервал мои размышления герцог Померанский и Великий князь Поморский, — по железной дороге я уже понял что не время, ты же мне даже Гдуньйск не отдал, но хоть портовые механизмы…

Вот же настойчивый.

Правителем таким и должен быть.

— Данциг, сын, — отвечаю отпрыску, — не переваришь ты его сейчас, так что подожди лет двадцать до Гдуньйска то.

Сын вздохнул. Урезал я его притязания на этой конференции. Что бы Галиция сразу цесарцам не досталось пришлось и свои губы кое где закатить. Да и не переварит пока Поморье столько немцев. Только местных начали к кашубской древности приводить. Медленно, осторожно. Потому и отошли Алексею пока только пограничные с ним польские земли. Тоже не все. На остальных ляхи будут лютеран сильнее щемить. И те побегут. Сюда к Алексею. Царю одного с ними языка и веры.

— Так на счёт кранов и тягачей что скажешь, отче?

— Рано сын, дай шведов победить, — ответил я честно сыну, — но для заводов твоих паровые машины дам, пусть учатся и примеряются, этого шила уже не утаишь больше.

Алексей грустно улыбнулся и подлил себе кипятка из самовара.

— Ну, хоть что-то, — отреагировал он, — так что по «Молодому Претенденту»?

— Карл с Карлом должен лично переговорить, — сказал ставя остывшую чашку на столик я.

— Думаешь согласится?

— Согласится, куда он денется, — сказал я уверенно, — ему надоело ждать уже свою корону.

Алексей макнул коричневый кусочек сахара в чай и положил в рот. Он ещё дома привык пить «в прикуску». Свекольный сахар я ему тоже не привёз. Но он не изменяет своим привычкам. Попросил правда семена и специалистов. В этом я сыну не отказал. С медами своими здесь плохо, колоний тропических нет… Да и копеечка будет герцогству-княжеству от свекловодства. Большая. Хоть не как с гилянского шёлка конечно. Но курочка по зёрнышку. Свои ведь.

— А англичане твои любимые не обидятся? — отпустил мне шпильку сын.

— На обиженных воду возят, думаю что Стюарт в Варшаве для них лучше чем в Эдинбурге, — парировал я, — да и подслащу я пилюлю им Кипр от турок чистя, поплывут через океан, как и те пленные что твои корабли из Риги везли, американских инсургентов бить.

— Снова на куртизанок небось поменяешь? — уточнил Андрей.

— На них, родимых, — с теплотой ответил я, — женщины мне на новых землях очень нужны, да и не все там порочные, больше даже невинных и набожных, ну и разведенки с прицепом.

— Как это? — оживился сын.

Вот же ж. Почти сорок лет здесь, а как выдам мемос из прошлой жизни… Но держу лицо кирпичом. Император я или где?

— Это сын те у кого муж не знамо где, а дети уж есть, — что добру пропадать если и приплод за даром можно приобрести, раздельно даже у нас теперь семьи продавать закона нет.

Сын хмыкнул.

— Слышала бы нас моя Ядвига, она всё время что я в мать хозяйственный говорит, а ты вот даже бережливей отец будешь…

Мы рассмеялись.

— Да и вообще, надо заканчивать с этой практикой людьми торговать, — замечаю я серьезно, — мы то с Францем IIвроде сговорились что феодальные повинности будем отменять, Фридрих тоже подписался, а ты сын нет… у тебя конечно с этим полегче но всё же.

— Пап, у меня сразу на все реформы сил нет, — развел руками Андрей, — да и власть зыбкая, не могу я своих юнкеров злить, ты же вот тоже не торопишься.

Что верно то верно. После мятежа и восстаний, которые ещё идут, и я не решаюсь злить своё общество. После войны-может быть. Сейчас хотя бы регламенты поместий дворянство согласилось проглотить. И то как на случай какого бедствия или бунта страховку. Мол будем потом по потерянному и компенсации платить. Ага. Два раза. Не обидим конечно, но после войны подумаем что ещё сделать можно. Двум то императорам и курфюрсту вместе проще в своей правоте убедить. Конечно когда эта правота к верным штыкам приложена.

Санкт-Петербург . БОЛЬШОЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. КАБИНЕТ ИМПЕРАТРИЦЫ. 5 января 1777 года.

Лена рыдала с каким-то завыванием. Катерина кричала и проклинала:

— Будь ты проклята! Трижды проклята, тварь! Из-за тебя всё! Из-за тебя умер мой мальчик, мой наследник!!! Ты виновата!!! Чтоб все дети твои умерли!!! Пусть пресечётся род твой!!! Проклинаю тебя!!! Ненавижу!!!