Вьетконг 1965: Тоннели Кути (СИ) - Громов Арсений - Страница 16

К исходу третьей ночи роща была готова. Снаружи — обычный клочок одичавшего каучука, рваная тень, бурьян, тишина. Внутри, под корнями, в три яруса — заряженная, взведённая, ждущая машина, и я знал на ней каждый рычаг, потому что сам её и собрал.

Зунга я в рощу не пустил.

Он рвался — он теперь всюду рвался, мой тихий ученик, — но я оставил его в дальнем колене, при тётушке Хоа, с приказом готовить место для раненых и беречь запас. Он насупился, поджал губы, как обиженный щенок, и отвернулся к своему мешку — но приказа не оспорил. Я только тронул его за плечо и пошёл к лазам. Объяснять было нельзя. Нельзя было сказать вслух то, что холодно стояло у меня внутри: что в большом деле кто-то всегда не возвращается, что я знаю это вернее всякой приметы, и что этого мальчишку, в которого я вложил себя, я не отдам первой же мясорубке — приберегу, как берегут семенное зерно, на потом, когда нынешние все лягут. Я и Май отослал бы, да её было не отослать; она уже встала в роще на своё место и не двинулась с него, и по этой её неподвижности — узел донесений затянут, руки сложены на коленях, взгляд в стену хода — я понял: предложу уйти — оскорблю. Есть люди, которых нельзя уберечь, не убив в них то, ради чего они живут. Май была из таких. Я из таких сам.

Под вечер, перед тем как развести людей по лазам, я застал их за тихим делом, какого дома не увидел бы. В дальнем колене, у глиняной приступки, боец постарше воткнул в стену тлеющую палочку благовония, и сладковатый дымок потёк вверх по тёмному ходу, к корням, к тем, кто лежал в этой глине прежде. Рядом он положил на лист банана щепоть варёного риса — предкам, на дорогу, чтобы было чем встретить. Дальше, в полутьме, ещё один трогал зашитую в тряпицу ладанку на шее и беззвучно шевелил губами, а новичок, совсем мальчишка, просто сидел, зажав в кулаке костяной образок, и смотрел в утоптанный пол перед собой, будто читал на нём что-то понятное только ему. Дома, в той жизни, я прошёл бы мимо такого не задержав глаза, списал бы на тёмность и страх. Здесь не прошёл и не списал. Здесь, в трёх локтях под корнями, перед тем как впустить на себя батальон с пушками и небом, эта щепоть риса и эта струйка дыма были не слабостью и не суеверием тёмных людей — они были тем же по сути, чем был для меня проверенный с вечера контакт под большим деревом: последним, что человек успевает сделать своими руками, прежде чем отдать себя тому, чего уже не изменишь. Каждый готовился по-своему и брал силу там, где умел её взять. Я не мешал никому. Сила у нас была разная, а земля и война — одни на всех.

Ночью я в последний раз обошёл готовую рощу — заряд за зарядом, лаз за лазом, как обходят выверенную работу перед сдачей. Пахло сырой глиной и срезанным дёрном. У третьего фугаса, под большим деревом, рука сама легла на проводку, проверить контакт. Я уже проверял его с вечера. Контакт был там, где ему быть. Рука знала это — и всё равно полезла трогать. Я подержал холодную медь в пальцах, послушал, как в дальних коленах спят те, кого я наутро поведу в землю, и пошёл дальше по ходам, не вынув руки из кармана.

Они пришли на рассвете, и начали с того, что я им и напророчил, — с грома.

Артиллерия била час. Целый час земля над нами вставала на дыбы и оседала. Вставала и оседала. С потолка сыпалась труха. Гасли плошки. В дальних коленах дети не плакали — их давно отучили плакать под обстрелом. Я лежал в своём лазе, в трёх локтях под корнями, и пережидал, и считал разрывы. По их рисунку мне открывался весь чужой план, шаг за шагом. Вот перенесли огонь дальше, к опушкам, — расчищают площадки. Вот ставят завесу по краям — отсекают зону от мира. Вот пошло реже. Кончают. Сейчас полезут. Старая музыка. Я слышал её с другой стороны не раз и знал каждую ноту.

Гром оборвался.

И в оглохшей тишине пришёл сверху другой звук. Рубленый. Наплывающий. Знакомый до тошноты. Вертушки несли десант.

— По местам, — выдохнул я в темноту лаза, и слово ушло вниз по ходам, от человека к человеку, до самых дальних колен. — Пропустить. Никому не бить, пока не дам. Пусть войдут. Пусть все войдут.

Я приник к щели между корнями. Светало. Над опушкой Старой рощи, в рассеивающемся дыму, заходили на посадку первые брюхатые машины, и из них, едва коснувшись травы, посыпались солдаты — много, цепь за цепью, разворачиваясь, занимая опушку, втягиваясь под деревья, прямо мне на голову, на третий фугас, на контакт, который я с вечера держал в руке.

Я лежал, не дыша, держа в пальцах два медных конца, и ждал, пока пасть наполнится вся. И где-то там, за цепями, за дымом, за рёвом садящихся машин, стоял сейчас на краю моей рощи человек в панаме и не знал ещё, не мог знать, что ведёт свой батальон не в зачистку, а в ловушку, которая его уже проглотила и только ждёт, чтобы сомкнуть челюсти.

Ещё рано. Пусть войдут все.

Замыкающая цепь скрылась под деревьями.

Палец сам лёг на медь. Я снял его. Рано. В капкане главное — не поспешить. Пусть углубятся. Пусть расслабятся. Под деревьями загомонили вполголоса, кто-то засмеялся, звякнула фляга о пряжку — расходились, закуривали, садились. Чем глубже войдут, тем меньше у них останется неба над головой.

Прямо за корнями скрипнул под чужим ботинком грунт, посыпалась тонкая струйка красной пыли, легла мне на тыльную сторону ладони. Я не стряхнул. Два медных конца в пальцах нагрелись от моей руки. Я ждал, когда последний из них зайдёт поглубже под деревья.

Глава 13

«Цена победы»

Я свёл концы, когда последняя цепь втянулась в рощу и батальон встал в моём капкане весь, до подошв, до отставшего обозника, — и роща взорвалась.

Не в одном месте — везде разом. Я заложил так, чтоб било полосами, веером, снизу вверх, из-под корней, в самую гущу растянувшегося под деревьями строя, и дуды Тёрнера, его же неразорвавшиеся щедроты, сделали то, для чего их когда-то отливали за океаном, — только над теми, кто их сбрасывал. Землю выбросило вверх стенами. Деревья валило, как траву. Там, где минуту назад шла осторожная, уверенная в своей силе пехота, встал бурый, ревущий ад, и в этом аду я уже не различал отдельных людей — только летящее, рвущееся, перестающее быть.

И сразу, не дав осесть земле, мы ударили из-под неё.

Вот для чего три ночи я плёл этот лабиринт. Мои поднимались из стрелковых лазов — отовсюду, со спины, вплотную, — били короткими, по одному, как было заучено до отупения на ночных прогонах, и тут же канали обратно в лаз, и поднимались уже в другом месте, в десяти шагах, и снова били. Батальон, оглушённый, ослеплённый, с выбитой головой и порванным строем, оказался не в бою — в мясорубке, где жернова поднимались из-под ног и уходили в лаз прежде, чем по ним успевали навести ствол. Они палили во все стороны, густо, бешено — и валили своих, потому что мы были среди них и под ними, а не перед ними. Их сила — огонь, число, небо — вся обратилась в ничто, потому что огню некуда было бить, числу негде было развернуться, а небо не смело сыпать на головы собственной пехоте.

Бай поднимался из лаза, бил из трубы в скучившихся и канал. Май работала с фланга, одиночными, по офицерам, по тем, кто пытался стянуть к себе уцелевших в кулак, — выцеливала, выдыхала, жала; обезглавливала то, что я обезглавил уже раз фугасом. Мои новички, мои выученные из горя, делали всё, как на том грузовике, только теперь врага было не десять, а сотни, и оттого работа шла не минуту, а долго, страшно долго, и была это лучшая работа, какую я ставил в этой войне. Кто-то из новичков застрял в узком лазе, и я через плечо рыкнул ему пригнуться, уйти ниже, прежде чем сверху нашарят. Под сапогами трещало, чавкало, оседало; глина сыпалась за шиворот тёплой трухой. Тёрнер, если уцелеет, поседеет над картой, не понимая, как батальон вошёл в пустую рощу и не вышел.

Это была победа. Чистейшая, огромная, моя.

И ровно посреди неё, на самом гребне её, пришла беда — с той стороны, с которой я её не ждал.