Вьетконг 1965: Тоннели Кути (СИ) - Громов Арсений - Страница 14

Глава 11

«Учитель»

Учить я умел лучше, чем убивать, — и это была правда, в которой я не признавался даже себе, пока не встал перед строем выжженных горем людей и не начал делать то, ради чего, выходит, меня и положили в эту землю.

В той, прошлой жизни меня держали не за то, что я хорошо убиваю, — убивать хорошо умеют многие, — а за то, что я умел вложить это умение в чужие руки, в десятки чужих рук, и сделать из глины, из необученного, испуганного мяса то, что стоит в бою и не бежит. Оно остаётся, когда сам уже не можешь поднять автомат: я положу пятерых, а пятеро, которых я выучил, положат сотню, и в этом вся арифметика большой войны, которую сытые штабы с их вертолётами так и не выучили до конца. Тёрнер пригнал мне учеников — три десятка обозлённых, готовых, которым некуда было идти и нечего терять. Грех было не воспользоваться.

Учил я не в норе и не лекциями — лекций я не терплю, от лекций мухи дохнут, а живые забывают. Учил в поле, в воде, в грязи, телом, повтором, до отупения, до того, чтоб руки делали сами, без головы, потому что в бою голова занята другим. Лечь и не шевельнуться три часа под солнцем, когда жжёт, когда жалит, когда ползёт по тебе сороконожка, — и не дрогнуть, потому что дрогнешь в засаде раз, и больше тебе дрогнуть не дадут. Разобрать и собрать затвор с завязанными глазами. Заложить заряд так, чтоб взрыв пошёл вдоль, а не вверх. Уйти под землю за десять ударов сердца и не выдать лаз. И главное, то, что я вбивал в них злее всего, мокрых, измотанных, ненавидящих меня в эти часы лютее, чем американца: не геройствуй. Не лезь грудью. Укуси — и в землю. Живой партизан, ужаливший десять раз, стоит десяти мёртвых героев, ужаливших по разу. Терпение, говорил я им. Ваша сила не в смелости, смелых у них тоже хватает. Ваша сила в терпении, в том, что вы тут навсегда, а они — в гостях.

Не все годились. Один, постарше, из дальней деревни, на третий день сломался — встал из засады в полный рост, когда над полем прошёл ганшип, и побежал, и если б не Бай, перехвативший его за ворот, выдал бы всех. Бить его я не стал — что бить, и так весь трясся. Отослал на тропы, в связь, к лопате: там тоже нужны руки, а в засаде такой человек не боец, а смерть для соседа. Жалеть слабых на войне — значит хоронить из-за них сильных. Зато из оставшихся я лепил то, что хотел: не храбрецов, храбрецы хороши в песнях, а терпеливых, тихих убийц, которым всё равно, и оттого не страшно.

Зунг учился злее всех. Тот мальчишка из Кхо, с карабином Кьема, с выжженной пустотой в глазах, тянул из меня науку, как тянет воду растрескавшаяся за долгую сушь корка, — молча, жадно, без вопросов. Он лежал в траве дольше всех, не шевелясь, и когда я подходил проверить, жив ли, открывал сухие глаза и снова закрывал. Он не мстил — месть горяча, а в нём всё перегорело дотла, как у Май, как у меня; он просто делал то, что осталось делать, когда отняли всё остальное. Из таких выходят самые страшные — те, у кого внутри тихо и пусто, и для кого убить — не подвиг и не грех, а просто работа, которую надо доделать до темноты. Я растил из Зунга такого. К концу второй недели он мог пролежать в траве под солнцем дольше, чем я отмерял, — я уходил, забывал про него за делами, возвращался через час, а он лежал на том же месте, в той же позе, и только глаза двигались, считая, что вокруг. Ни разу не позвал, не спросил, скоро ли.

В полуденный жар я давал им час — отлежаться в тени, у воды. В такой час Бай и завёлся. Развалился под кустом, щербатый, мокрый, поковырял в дёснах травинкой и выдал что-то про сайгонского старосту, рисовую меру и чужую жену — быстро, на дельтовом говоре, щёлкнув языком на последнем слове. Поляна легла. Хохотали все, даже Зунг дёрнул углом рта; новичок давился и колотил себя по колену. Слова я разобрал — старосту, меру, жену, — а соль ушла, как вода в песок: в ней сидела какая-то присказка, перевёртыш, который тут каждый знал с пелёнок, с материнской груди, и которого мне было не нагнать никаким повтором. Я усмехнулся — на полвздоха позже, чем надо, для виду. Поле, огонь, отход, угол прицела — это моё, это я возьму с любого языка. А вот эту травинку в зубах, эту меру риса, этот смех от слова, которого я не слышал ребёнком, — нет: тут я чужой по крови, по молоку, по выговору, и этого мне у них не выучить никогда.

На пятнадцатый день я вывел их на первое дело — сразу на настоящее, без поддавков, потому что выучка без крови стоит дёшево, а боец, не нюхавший своей засады, ещё не боец.

Цель я выбрал по уму: грузовик. Дозор или патруль — мелочь, их завтра заменят и не почешутся. Снабжение шло из лагеря по грунтовке раз в два дня — крытая машина под жидким конвоем, везла рис и патроны сайгонскому посту за рекой. Грузовик — это не люди, это нерв; перережь нерв, и пост за рекой начнёт голодать, занервничает, запросит подмоги, оголит другое место. Я разбил своих на три руки: подрывники к насыпи у поворота, стрелки по гребню, отход через сухой канал к лазам. И отошёл сам в сторону, на бугор, смотреть. В этот раз я не стрелял и не подрывал. В этот раз стреляли и подрывали они. Учитель на выпускном молчит.

Грузовик вполз на поворот в полдень.

Я лежал на бугре и не дышал. Считал. Не машину — людей вокруг неё. Восемь, на подножках и в кузове сопровождения. Конвой жидкий, ленивый, потный, уверенный, что грунтовка своя.

Передний мост наехал на отметку.

Подрывник замкнул.

Фугас рванул снизу, под мостом. Чисто — я бы и сам не лучше. Грузовик подкинуло. Развернуло поперёк. Бросило в кювет на бок. Из-под капота повалил чёрный дым, потом лизнуло рыжим — занялось.

Конвой посыпался. Оглушённый, ослепший, ничего не понимающий. И тут с гребня ударили мои.

Коротко. По одному. Не поливать — класть. Пятнадцать дней я выбивал из них желание жать на спуск дольше одной секунды — и выбил. Первый сайгонец сел в пыль, держась за грудь. Второй ткнулся лицом в дорогу и не встал. Третий вскочил и кинулся назад по грунтовке — домой, к посту, к жизни.

Его взял Зунг.

Мальчишка не торопился. Повёл стволом за бегущим, на полкорпуса вперёд, на упреждение — выученным, отработанным движением, — и нажал. Бегущий сложился на ходу, проехал на животе по пыли, замер. Зунг уже не смотрел на него. Зунг искал следующего — спокойно, буднично, переводя прицел на новую цель так же ровно, как только что снял первую. Первый его убитый ещё дёргался в пыли, а мальчишка о нём забыл. Внутри у меня дрогнуло. Не жалость. Узнавание. Я смотрел на себя — на того, каким стал давно, на другой войне.

Остальное доделали быстро. Подрывники прошлись по кузову, добрали уцелевших, выдернули два автомата и ящик патронов. Стрелки прикрыли. Минута — и поворот опустел: горел грузовик да лежали в пыли восемь.

Я дал отмашку. Мои потекли к сухому каналу — низко, ходко, рассыпавшись, не сбиваясь в кучу: земля впитывала их по одному, и через десяток ударов сердца впитывать было уже некого. Никто не залюбовался работой. Никто не застрял над трупом. Никто не закричал победно — я вытравил из них и это. Они уходили молча и деловито, унося трофеи, не бросая своих.

Месяц назад это была толпа перепуганных погорельцев. Теперь это был отряд — мой, по моему образцу, по моей науке. И где-то в этой стекающей в канал цепочке шёл пятнадцатилетний Зунг, унося свой первый труп так же легко, как трофейный автомат за плечом. Он шёл предпоследним, как я и ставил, прикрывая спину переднему, и на ходу, не глядя, большим пальцем щёлкал предохранитель — туда-сюда, туда-сюда, проверяя на ощупь, что снято. Этому я его не учил. Это он добрал сам.

Вечером Там подсел ко мне у плошки — без книжечки. Книжечку он при мне теперь доставал всё реже.

— Хорошо учишь, — сказал он. Это была не похвала ради похвалы; Там слов на ветер не бросал. — За месяц из погорельцев — рота. Я таких докладов наверх ещё не писал. — Он помолчал, поправил очки. — В округе спрашивают, кто у нас завёлся. Я отвечаю: контуженый мальчишка. Мне не верят.