Дружить согласна - Воскресенский Константин - Страница 1

Константин Воскресенский

Дружить согласна

Глава 1. Несчастный случай

Весна.

Шапито «Лазарь» стояло на пустыре у Которосльной набережной с начала мая – красно-жёлтое, круглобокое, похожее на леденец, который великан забыл на берегу реки и не вернулся. Снаружи пахло рекой и тополиной горечью – тем сырым, чуть сладковатым запахом, который в Ярославле означает, что зима кончилась окончательно. Вокруг был обычный пейзаж: бетонный забор с дырой, через которую ходили все, автобусная остановка с выломанным стеклом, за ней – крыши гаражей, тополя, просвет реки за деревьями. Далёкие огни жилых домов. Всё привычное, всё немного усталое – то провинциальное «ничего особенного», которое на самом деле и есть уют, просто об этом не принято говорить вслух.

Внутри пахло опилками, карамелью и ещё чем-то неуловимо звериным – тем особым запахом, который бывает только в цирке и который взрослые забывают, а дети помнят всегда, даже когда не могут объяснить, что именно. Коверный Петухов – маленький, круглый, в рыжем парике – катился по манежу как живой клубок, и дети в первых рядах визжали с той самозабвенной серьёзностью, с которой дети всегда делают то, что им велит тело. Администратор Раиса Филипповна сидела у входа на складном стуле, привычно морщилась и считала посетителей – не зрителей, а пустых мест. Пустых было больше. «Ну, не Большой», – сказала она негромко, никому, – как говорила каждый вечер, и когда в зале сорок, и когда сто двадцать.

Никто из зрителей не знал, что за кулисами, в узком пространстве между фургонами, уже двадцать минут как лежал человек.

Игорь Семёнович Брагин вышел покурить в половине девятого – пока клоун Петухов держал зал. Так было заведено: пока смеются, можно отлучиться. Он шёл медленно, не торопясь: мимо фургона с реквизитом, мимо клетки, где дремал старый пёс Буян, подёргивая лапой во сне, – единственное существо в труппе со стабильным графиком, – и свернул в узкий проход между жилыми вагончиками, где ничего не видно с дороги. Сигарета уже тлела в руке – он прикурил ещё у выхода, на ходу, привычным жестом, прикрывая огонёк ладонью, хотя ветра не было.

Лазарев лежал у колеса крайнего фургона. На спине, руки вдоль тела, лицо вверх. В рабочей куртке – той самой, в которой ходил во время представлений. Как будто прилёг отдохнуть. Как будто смотрит на звёзды.

Брагин остановился.

Потом сделал шаг. Потом ещё один.

Он стоял и смотрел. Секунду. Две. Три. В голове не было ни одной мысли – совсем, как бывает только при очень большом ударе или при очень большом облегчении, и он не мог бы сказать, что именно сейчас. Где-то за брезентовой стеной смеялись дети – далёкий, ватный звук, как из радиоприёмника в соседней комнате. Кто-то хлопнул в ладоши. Оркестр ударил литаврой. Всё это было там – а здесь было тихо, и тополя за забором стояли неподвижно, и майский воздух пах рекой, и человек лежал у колеса лицом к небу.

Сигарета догорела до фильтра. Игорь Семёнович не почувствовал – ни жара, ни боли. Потом почувствовал. Разжал пальцы.

Ну вот и всё, – сказал кто-то внутри. – И что теперь?

– Люди! – крикнул Брагин. Голос вышел чужим – высоким, как у мальчишки. – Люди, сюда!

Служебный вход им не открыли – никто не знал, где ключ. Ключ существовал: им воспользовались один раз, в 2009 году, когда приезжала пожарная инспекция, после чего повесили на гвоздь в каморке Раисы Филипповны. Потом после очередного переезда каморку перенесли. Гвоздь остался, ключ – нет. Пришли через главный. Предъявили документы охраннику – тот долго смотрел, долго кивал, потом показал куда идти. Они прошли вдоль арены по узкому боковому проходу, стараясь не привлекать внимания, – два человека в штатском. Петухов в этот момент делал что-то с ведром и верёвкой – коронный номер, которому четырнадцать лет и от которого Петухов устал нежной, выстраданной усталостью, но ведро кормило, и ведро всегда возвращалось, – зал хохотал. Лапин невольно покосился на манеж: рыжий парик, мелькание рук, ведро летит вверх. Нечаев смотрел под ноги.

За кулисами пахло иначе: пыль, машинное масло, чей-то холодный чай в пластиковом стакане на ящике с реквизитом. И ещё – мокрая брезентовая ткань, тот кисловатый тяжёлый дух, от которого першит в горле, если дышать долго. Люди стояли кучками, негромко разговаривали – не плача, но и не зная, куда себя деть. Один мужчина – пожилой, в спецовке – сидел на перевёрнутом ящике и смотрел на свои руки. Просто смотрел, как смотрят, когда смотреть больше не на что. Такое бывает в первые минуты: горя ещё нет, есть только растерянность и неловкость от того, что непонятно, что теперь положено делать.

Лапин сразу пошёл к телу.

Нечаев остановился. Просто встал у входа и посмотрел на людей. Спокойно, как смотрят на незнакомый город из окна поезда – без спешки, без выводов. Запоминая.

Одна женщина стояла чуть в стороне от остальных. Тёмный платок. Руки сложены перед собой – крепко, побелевшие костяшки, как будто она держит ими что-то, что иначе рассыплется. Не плакала. Просто смотрела в землю. Рядом никого – на неё поглядывали с сочувствием, но не подходили, как не подходят к человеку, который давно привык стоять отдельно. На безымянном пальце – кольцо. Край платка чуть сбился, она не поправила.

Жена, – отметил Нечаев.

– Ну что, – сказал Лапин от тела, негромко, ни к кому особенно. – Упал, что ли.

Нечаев не ответил. Он смотрел на женщину.

Нечаев отвёл Брагина в сторону – к борту фургона, подальше от остальных. Достал блокнот, но не открыл. Просто держал в руке – привычка, как другие держат чётки.

– Расскажите, как нашли.

Брагин рассказал. Коротко, по порядку: вышел покурить в половине девятого, прошёл мимо реквизитного фургона, свернул в проход. Лежал уже. Не двигался. Сигарета была в руке – он её потом бросил, когда закричал.

– Сразу поняли, что плохо?

– Сразу.

– Трогали?

– Нет.

Нечаев смотрел на его руки. Большие, тёмные от въевшейся работы – такие не отмоешь до конца, сколько ни три. Под ногтями – чёрные полумесяцы, и кожа на костяшках грубая, потрескавшаяся. Руки человека, который всю жизнь что-то поднимал, крутил, натягивал. Не руки человека, который ударил.

– Давно в труппе?

– Семнадцать лет.

– С самим Лазаревым как – ладили?

Игорь Семёнович посмотрел чуть мимо него – не отвёл взгляд, но и не встретил. Куда-то выше переносицы, туда, где над фургонами было майское небо. Пауза была короткой – секунда, полторы. Нечаев сосчитал.

– Нормально, – сказал он.

Нечаев кивнул и убрал блокнот в карман. Ничего не записал.

Лапин ждал его у капота – стоял, листал в телефоне спортивные результаты. Не потому что болел – а потому что это единственное в мире, что имеет однозначный счёт: три – два, один – ноль, никаких «рассмотрим версию». Поднял глаза, когда Нечаев подошёл. На лице было выражение человека, который уже знает ответ и немного скучает.

– Ну что, этот? – кивнул он в сторону фургонов.

– Нормально, – сказал Нечаев. Точно так же, как только что сказал сам Брагин. И усмехнулся про себя – не над Брагиным, над чем-то другим.

Лапин телефон убрал – привычно, в нагрудный карман.

– Я думаю, несчастный случай, – сказал он. – Упал с фургона, темно было. Делов-то.

Нечаев посмотрел на небо. Небо было чистое, майское, крупные звёзды – такое небо бывает только в начале мая, до того, как придёт настоящее лето и размоет всё в белёсую мглу. Видно было хорошо. Всё было видно.

– Темно, говоришь, – сказал он.

Лапин посмотрел вверх. Потом на Нечаева. Потом сунул руку в карман за телефоном, не нашёл – вспомнил, что переложил его – и опустил руку.

– Ну, бывает, – сказал он. Тише, чем раньше.

Нечаев не ответил. Пошёл к той самой женщине, что стояла чуть в стороне от остальных – к Марианне.