Любовь до гроба - Воскресенский Константин - Страница 5

– На Сбере сто двадцать тысяч. На ВТБ тридцать две, там ещё должно упасть. PIN одинаковый. – Пауза. – Карточки у меня, в нагрудном. – Пауза, длиннее. – В кухне под мойкой банка из-под кофе, там ещё семьдесят. На похороны.

Замолчал.

Те же слова. Тот же порядок. Та же тишина в конце. Но в этот раз в комнате был тот, кому это было сказано, и слова в его присутствии весили по-другому – больше ровно настолько, насколько тяжелее слово, попавшее в человека, чем слово, ушедшее в воздух.

Дмитрий слушал, не перебивая. Руки не снял со стола. Лицо – не двинулось.

Когда Виктор замолчал, Дмитрий подождал секунду – может, две, – убедился, что это всё. Потом сказал:

– Понял.

Одно слово. Ровное, как у Виктора. Без благодарности, без упрёка, без удивления. Просто принятие информации к работе.

Виктор поднял глаза.

Это был второй раз за утро и, наверное, последний. Он посмотрел на Дмитрия – не в сторону, прямо, – и Дмитрий встретил его взгляд. Они посмотрели друг на друга, и взгляд длился тоже секунду, как тот, что был между Виктором и Нечаевым, и Нечаев впервые в жизни увидел две эти секунды подряд – сначала в квартире, потом в кабинете, а потом эту, третью, которая была совсем другая.

Потому что теперь напротив Виктора сидел не следователь.

Что именно прошло между ними, Нечаев не знал. Может быть, ничего. Может быть, всё. Глаза у Виктора были те же серые, в сетке, с той же пустотой, которая была у него всю ночь и всё утро, – и всё-таки в эти полторы секунды эта пустота была направлена на одного конкретного человека, а не в воздух. Для Виктора это был максимум возможного.

Дмитрий отвёл глаза первым. Посмотрел снова на Нечаева.

– Что мне делать дальше? – спросил он ровно.

– Мы сейчас с вами оформим протокол допроса. Это займёт время. Разрешение на захоронение – я его подпишу сегодня к вечеру, в СК. Морг в субботу-воскресенье не работает, значит, похороны – в понедельник. У вас есть с кем это согласовать?

– Есть. Брат приезжает из Москвы к вечеру.

– Хорошо. – Нечаев посмотрел на часы. Было без двадцати час. – Тогда так. Сейчас ещё сорок минут здесь. Потом я вас забираю в СК. Допрос там. Разрешение там же.

– Хорошо.

Дмитрий сидел всё так же – руки на столе, плечи прямые, лицо спокойное. И только сейчас, когда разговор перешёл в рабочую плоскость сроков и бумаг, Нечаев наконец увидел в нём ту единственную вещь, которую пока не мог увидеть: усталость. Не сегодняшнюю, не от ночи и не от утра. Другую – ту, которую носят годами, как носят третий слой кожи, и которую видно только тогда, когда человек выходит из напряжения сцены в рабочий ритм.

Эта усталость села на него как старое пальто, в котором было удобнее, чем в новом.

Нечаев снова открыл блокнот.

Протокол допроса потерпевшего Нечаев оформил быстро – минут за сорок, – потому что у Дмитрия всё было уже сказано в первые пять минут, и остальное время ушло на перенос этих слов в протокольный язык, в котором «мама умерла ночью, дома» звучало как «матери причинены телесные повреждения, повлёкшие смерть».

Дмитрий читал каждый лист, прежде чем подписать. Читал спокойно, не торопясь, с той же инженерской внимательностью, с какой читают документы, которые потом нельзя будет переписать. На одном месте остановился, сказал ровно:

– Здесь не «примерно в двадцать три часа», а «по сообщению врача скорой помощи – в двадцать один сорок». Это не моё свидетельство, я в это время был дома.

– Исправлю, – сказал Нечаев.

Исправил. Дмитрий кивнул. Подписал.

Виктор всё это время сидел у стены – там же, где сидел всё утро. Его уже не допрашивали, его держали до приезда следственной группы для перевозки в СК. Он просидел так ещё сорок минут, не шевелясь, не меняя позы, не прося воды и не прося сходить в уборную. Нечаев один раз предложил ему и то, и другое. Виктор качнул головой.

– Тогда так, – сказал Нечаев, когда протокол был подписан. Он положил папку слева от себя и посмотрел на Дмитрия. – Через полтора часа я буду в СК, кабинет триста четырнадцать. Здание на Кирова, знаете?

– Посмотрю на картах.

– Приходите к шести. Будет второй разговор – уже у меня. И ваш брат, если успеет к этому времени.

– Успеет. Я его попросил приехать до вечера.

– Хорошо.

Дмитрий встал. Он встал так же, как сел час назад, – прямо, без опоры на стол, без лишних движений. Посмотрел на Виктора. Виктор глаз не поднял.

– До вечера, – сказал Нечаев.

– До вечера.

Дмитрий повернулся, открыл дверь и вышел. Дверь закрылась за ним очень тихо – он придержал её рукой, пока она не встала на место, чтобы не хлопнула.

Нечаев остался сидеть.

В кабинете теперь были двое – он и Виктор. Окно было закрыто с утра; воздух набрался тёплым и стоял. Во дворе снова заводили какую-то машину, и она снова не заводилась с первого раза. Календарь ФСИН на стене показывал июль; на картинке храм стоял в снегу, и снег был слишком белый, нарисованный тем белым, которого в природе не бывает.

Нечаев посмотрел на Виктора. Виктор смотрел в пол. Между ними было, наверное, метра два, и эти два метра сейчас были заполнены той особой комнатной тишиной, которая возникает, когда один человек знает про другого всё, что нужно, и всё равно не может ничего ему сказать.

Закрыл блокнот. Положил в карман. Встал.

– За вами сейчас приедут, – сказал он. – В СК вас переведут ко мне. К вечеру.

– Хорошо.

Это было третье «хорошо» Виктора за день, и Нечаев подумал, что слово «хорошо» – это его способ отвечать на вещи, с которыми ничего нельзя сделать.

Он вышел в коридор.

Дежурный МВД, тот самый с коротким затылком, сидел на подоконнике у окна в конце коридора, смотрел во двор. При виде Нечаева хотел встать – Нечаев махнул рукой: сиди.

В коридоре пахло сигаретным дымом и горячим линолеумом. Из торцевого окна в конце падало полуденное солнце – широкая полоса по полу, добела.

– Сергей Палыч. Всё?

– Всё. В СК переведите к шести. Я буду на месте.

– Так точно.

Нечаев пошёл по коридору к лестнице. На полпути остановился – не потому что что-то вспомнил, а потому что ноги сами остановились, – и постоял секунд пять, глядя в пол. Коридор был длинный, казённый, с линолеумом в мелкую крапинку, и этот линолеум в мелкую крапинку был в точности такой же, как в квартире Виктора, где ночью лежала Лариса. Тот самый советский узор, который клали в конце восьмидесятых, и который до сих пор лежит в половине подмосковных квартир и во всех отделах МВД, и который никогда не износится, потому что рассчитан на пятьдесят лет ходьбы.

Нечаев постоял ещё секунду на этом линолеуме и пошёл дальше.

Внизу, у выхода, он достал из кармана телефон, набрал Лапина.

– Я еду. Подъеду минут через двадцать. Приготовь кабинет на шесть, будут сыновья убитой, у нас допросы.

На том конце Лапин ответил что-то короткое. Нечаев сказал «хорошо», положил трубку и вышел во двор.

Солнце было яркое, полуденное, июльское, без тени. У ступеней стояли три машины, две из них – служебные с номерами МВД, одна – его маленькая китайская. Он подошёл к ней, посмотрел пару секунд на ветровое стекло, на котором с ночи лежали два мёртвых комара, и сел за руль.

Не завёл сразу. Сидел, положив обе руки на руль – так, как час назад в квартире садился в машину после утра, которое ему не принадлежало.

Он думал про трёх человек. Про Виктора, который сидит сейчас в чужом кабинете у стены, и у которого левая кисть по-прежнему дрожит, и который не знает, что ему делать со своими руками, кроме как положить их на колени ладонями вниз. Про Ларису, которой уже никак – и у которой в последний день жизни в четырнадцать тридцать был телефон в руках, и она посылала куда-то какие-то фотографии, и Нечаев про это ничего ещё не знал, и не мог знать до вечера. И про Дмитрия, у которого руки на столе лежали ровно, а усталость проступила только в конце, когда он расслабился.