Пламя ада - Мола Кармен - Страница 11

– Вы настаиваете? – Кандидо по-прежнему говорил тихо, но его превосходство над сержантом было очевидно: он взглядом поставил его на место, словно профессор студента. – Думаю, вам лучше поискать виновных в другом месте. Леонор Морелл провела день и всю ночь «сержантады» со мной в «Гранд Отеле». Надеюсь, вы не посмеете поставить слова этого Бенито выше моих?

У Викуньи не хватило смелости встретиться с Кандидо взглядом. Он понял: с этим человеком спорить не стоит. Лучше уступить, не нарываться на неприятности. И он ушел вместе с двумя офицерами, исчез в толпе зевак, которая уже начинала редеть.

– Спасибо! Мне так жаль, – пробормотала Леонор, повернувшись к Кандидо.

– Напротив, это я сожалею, что день, который должен был развеселить вас, закончился таким образом.

Он не потребовал объяснений и ни словом не обмолвился о своем лжесвидетельстве, обеспечившем Леонор алиби. Сделав глоток орчаты, которую принес Ардериус, он позволил антрепренеру вернуть разговор в обычное русло. Леонор дала увлечь себя беседой, хотя не могла выбросить из головы сержанта с родимым пятном и «несчастный случай», произошедший с Бенито. Она слышала о методах, к которым иногда прибегали гвардейцы, чтобы добиться желаемого. Никаких сомнений, Викунья применил один из них к Бенито.

А рано или поздно настанет и ее черед.

Ад

Круг второй

С тех пор как мы, два голодных оборванца, без гроша за душой, но с планами на будущее, сидели на ступенях церкви Святого Себастьяна, прошло двадцать четыре года. Это время я и считаю своей настоящей жизнью. Она закончилась, когда мы встретились вновь. От меня остался лишь живой труп. Однако, как я уже писал, эта история не обо мне.

Начинался 1860 год, и я впервые оказался в Гаване. Благодаря рекомендательным письмам, которые я привез с собой, мне удалось быстро завести друзей среди управляющих колонией. Некоторые из них были испанцами, другие – креолами; среди них встречались как политики и коммерсанты, так и врачи. Эти люди точно собирались в кафе, которые ничем не отличались от мадридских. Я прислушивался к их разговорам, пытаясь понять место, где решил покончить со старыми привычками и начать новую жизнь.

Я видел, как он возник в дыму сигар, пока другие превозносили Прима, героя битвы с марокканцами при Кастильехосе. Генерал Прим казался бесстрашным храбрецом, который освободит Испанию от оков, в которых королева держала страну. Но мое внимание привлек человек с решительным выражением лица и веселым взглядом и то, как уверенно он прошел к скамье, сел и стал молча слушать говоривших. Я задумался, кем мог быть этот человек. В нем мерещилось что-то знакомое, но элегантный костюм и изысканные манеры противоречили моим воспоминаниям. Кусочки мозаики не складывались в единую картину. Я не осмелился с ним заговорить, хотя в течение всего вечера замечал, что и он поглядывает на меня, точно отец, который желает убедиться в хороших манерах сына, впервые представленного в свете.

Многие уже ушли, и я тоже стал собираться. Было почти за полночь, когда я направился к дверям кафе, но тут он неожиданно окликнул меня по имени.

– Ты изменился, но я узнал давнего приятеля, рядом с которым спал на улице и шатался по закоулкам Мадрида. Годы идут, а мы остаемся прежними.

Кусочки мозаики вдруг встали на свои места, и меня охватила радость. Я рос сиротой: моей единственной семьей были беспризорники, с которыми я познакомился в раннем детстве. Мы вместе воровали по мелочи, выпрашивали черствый хлеб, удирали от гвардейцев и пили вино, несмотря на наш юный возраст. Очевидно, по прошествии лет нам обоим посчастливилось осуществить мечты о лучшей жизни, как очевидно было и то, что он поднялся выше меня и лучше скрывает отпечаток, наложенный не самым благополучным началом жизни.

– Здесь неподалеку есть таверна, где мы можем спокойно поговорить.

Я понял, почему он предложил перейти в другое место: в этих краях не стоило показывать, кем ты был прежде. В кафе наше истинное происхождение было бы воспринято как признаки заразной болезни, которые заставили бы окружающих сторониться нас.

Мы покинули это заведение для буржуа, и я последовал вслед за ним по неприглядным переулкам, напоминавшим те, в которых мы встречались детьми неподалеку от порта Мадрида. Мы вошли в таверну, и сидевшие там матросы с любопытством посмотрели на нас, но вскоре потеряли к нам интерес и вернулись к своим делам. Над огнем томился котел, негритянка помешивала содержимое деревянной ложкой, поднимая волну, подобную той, которую Нептун мог бы вызвать в океане.

Взяв бутылку рома и два стакана, мы погрузились в воспоминания. Словно снимая чехлы с мебели в оставленном жильцами доме, мы заговорили о том, каким чудом нам удалось выжить в детстве. Не знаю, что готовила кухарка, но воздух в таверне становился все гуще от аромата похлебки, как и наша беседа, щедро сдобренная ромом. Один из моряков закричал из своего угла: «Carabalí con su maña, mata ngulo día domingo», а после разразился хохотом. Речь африканцев была по-прежнему непонятна для меня. Помнится, в таверну еще забежал петух, удиравший от голого чернокожего мальчишки…

Голос моего спутника притягивал меня точно магнит. Он звучал все ниже и мрачнее. Может, дело было в роме, но у меня создалось ощущение, будто мы вдвоем постепенно опускаемся в бездну, в то время как происходящее в таверне теряет свои очертания. «Когда мы виделись в последний раз?» – спросил я его. «У Пуэрта-де-Моро. Ты отказался идти воровать кошельки на Пуэрта-дель-Соль. В глубине души ты принял верное решение».

Пока мы выпивали, к нам подошла кухарка с чашками горячего бульона. Она настояла, чтобы мы отведали его. Меня обдало жаром, и только тогда я обратил внимание, что матрос, чей крик я слышал ранее, лежал на опилках без сознания, а петуха выпотрошили и повесили над котлом.

Мой спутник не позволил беседе сойти на нет и снова завладел моим вниманием. Он поведал мне, что в тот день, когда мы виделись в последний раз, им с Меченым удалось украсть туго набитый кошелек. Денег хватило на то, чтобы неделю жить как короли: они ели в тавернах и играли в карты на деньги, пока снова не оказались на улице с пустыми карманами и животами. Тогда они попытались ограбить церковь Сан-Хинес на улице Ареналь, и в этот раз их поймали гвардейцы. Моего собеседника отправили в монастырь, где он обучился всему, и даже латыни. Пока он рассказывал, мне вдруг подумалось, что, хоть наши жизни и шли параллельно и никак не пересекались, в них случались похожие события. Меченому повезло куда меньше: сперва его избили гвардейцы, а затем он был вынужден стать слугой слепого старика, бывшего зубодера.

В детстве мы воспринимали свои несчастья со смехом, хотя прекрасно понимали: если выбраться не удастся, нас ждет смерть в грязи и нищете. Помимо Меченого, с нами были еще Высокий и Битая Губа. Я не знал, что с ними стало – избили их гвардейцы или они умерли от голода? – и спросил о них своего спутника.

«Я встретил Меченого, когда вернулся в Мадрид», – ответил он мне, и голос его звучал теперь иначе: подобно шепоту ветра или, как я потом понял, подобно отдаленному бою африканских барабанов, когда ранним утром они перекликаются с разных концов острова. Меченый сказал, что терпеть не мог зубодера, у которого жил. Тот обращался с ним, как с собакой, да и сам по себе был отвратителен. От него дурно пахло, и Меченый ненавидел впадины под его зашитыми веками. Старик постоянно лупил его своей клюкой… Однажды вечером Меченый выхватил у него клюку и колотил его до тех пор, пока тот не скорчился на полу, умоляя о пощаде. Но Меченый не остановился и нанес ему еще один сильный удар по лбу. Он думал, что убил старика: кровь залила его веки и просочилась между швами, закрывавшими пустые глазницы, но тот продолжал дышать. Тогда Меченый уложил его в кровать, связал и стал полноправным хозяином дома. Исчезновения зубодера почти никто не заметил, а на вопросы соседей Меченый отвечал, что старик простудился и сидит дома. Днем Меченый тратил его деньги и продавал немногочисленные ценные вещи старьевщикам, а по вечерам садился у кровати старика и часами пытал его, срезая куски кожи с лица.