Пышка для спасателя (СИ) - Обручева Юлия - Страница 4

Я задыхаюсь. Во рту появляется теплый, солоноватый привкус крови. Боль накатывает удушливыми волнами, перед глазами плывут красные круги.

Стиснув зубы до скрежета, чтобы не заорать, я с трудом заставляю себя открыть глаза и запрокинуть голову.

Там, метрах в пятнадцати надо мной, виднеется узкая, неровная щель беснующегося серого неба. И на фоне этого тусклого света я вижу, как мелькает тень. Рита. Она ползет, потом, шатаясь, поднимается на ноги и исчезает из поля зрения — бежит на спасительный свет вертолета.

«Умница. Беги, девочка», — бьется в моей раскалывающейся голове.

Прижимаю здоровую руку к пробитому боку. Мне холодно. Так холодно, как не было еще никогда в жизни. Лед под спиной вытягивает остатки тепла.

«Скажи Пашке. Пусть тащит лебедку».

Закрываю глаза, концентрируясь только на одном: не потерять сознание. Я должен выжить и дождаться, когда они вернутся за мной.

Глава 6

Глава 6

Автоматические двери приемного покоя разъезжаются с натужным скрежетом, впуская внутрь морозный пар и оглушительный вой бурана.

В коридор, пошатываясь, вваливается Пашка. Он тащит на себе ту самую Риту — девушку в синей куртке.

Она бьется в его руках, рыдает в голос, размазывая по бледному лицу слезы и сопли.

Пашка выглядит так, словно сам только что восстал из мертвых: лицо серое, глаза безумные, на скуле запеклась кровь.

Я бросаюсь к ним с каталкой.

— Паша! Паша, где Егор?! — кричит кто-то из спасателей, бросаясь на помощь.

Пашка не отвечает. Он сгружает Риту на носилки и вдруг оседает на пол, закрывая лицо дрожащими руками в огромных перчатках.

— Он упал, — срывается на визг Рита, цепляясь побелевшими пальцами за мой рукав. — Он толкнул меня к вертолету, а сам упал! Туда, вниз! В трещину!

Мое сердце останавливается. Просто перестает биться на один долгий, растянувшийся в вечность удар, а затем срывается в бешеный галоп.

Егор.

Остался там. В ледяной бездне. В эпицентре шторма.

— В смотровую ее! Быстро! Соляной раствор, теплый! — командует дежурный врач, и я на чистом автоматизме, на вбитых в подкорку рефлексах, начинаю делать свою работу.

Следующие несколько часов превращаются в сюрреалистичный кошмар.

Наша больница становится похожа на военный штаб.

Сквозь метель, рискуя жизнями, пробиваются машины МЧС.

Коридоры заполняются суровыми, огромными мужчинами в ярких куртках. Они разворачивают карты прямо на стойке регистратуры, хрипло кричат в рации, ругаются матом, собирая сводный спасательный отряд.

Пашка, которому наложили швы на разбитую бровь, рвется обратно в горы, и его буквально силой удерживают двое коллег.

А я работаю.

Ставлю капельницы обмороженным туристам, разношу сладкий горячий чай, вкалываю обезболивающее. Мои руки двигаются четко и быстро, но мыслями я там, в снежном аду.

Когда наступает короткий перерыв, я подхожу к окну, за которым беснуется непогода, прижимаюсь лбом к холодному стеклу и молюсь.

Я отчаянно, до боли в сжатых челюстях, прошу мироздание о чуде.

«Господи, пожалуйста. Только не это. Пусть этот самодовольный наглец выживет. Пусть он вернется и снова назовет меня ледоколом. Пусть издевается, пусть смотрит свысока, пусть делает что угодно! Только верните его живым. Вы не можете просто так взять и забрать этого невыносимого и красивого гада. Кто тогда будет портить мне нервы?» — я усмехаюсь сквозь подступающие слезы, смахивая их тыльной стороной ладони.

Проходит четыре с половиной часа. Сто восемьдесят минут звенящего, выматывающего душу ужаса.

И вдруг по рации на посту дежурной медсестры сквозь треск статики прорывается хриплый голос:

— База, это седьмой! Нашли! Живой! Тяжелый, переломы, сильное переохлаждение. Везем! Готовьте реанимацию!

В отделении суета вспыхивает с новой силой.

Я несусь в травматологическую палату, готовя дефибриллятор, термоодеяла, растворы для внутривенного вливания, подогретые до нужной температуры. Внутри меня все трясется, но я заставляю себя дышать ровно.

Я профессионал. Я справлюсь.

Спустя двадцать минут двери приемного покоя распахиваются с такой силой, что ударяются об ограничители.

Егора ввозят на каталке четверо спасателей.

Когда я вижу его, из груди вырывается сдавленный всхлип.

Теперь это не тот вальяжный античный бог, который насмехался надо мной несколько часов назад.

На каталке лежит сломанный человек. Лицо серо-синее, как у мертвеца, губы почти черные. На виске запеклась глубокая ссадина, волосы слиплись от крови и снега. Левая рука неестественно вывернута. Он без сознания.

— На счет три перекладываем! Раз, два, три! — командует хирург-травматолог.

Мы переваливаем его тяжелое, неподатливое тело на реанимационный стол.

— Букачева, режь одежду! — кричит врач, хватаясь за стетоскоп. — Температура тела 32 градуса! У нас тяжелая гипотермия!

Я хватаю тупоконечные медицинские ножницы.

— Прости, Егорушка, твоей модной куртке конец, — бормочу я пересохшими губами, вспарывая плотную красную ткань от манжеты до самого воротника. Ткань хрустит, промерзшая насквозь.

Я откидываю куртку, затем разрезаю толстый флисовый свитер и термобелье. Мои руки скользят по его коже, и меня бросает в дрожь — он холодный. Слишком холодный.

— Господи, какой же ты огромный, — нервно шепчу я, пытаясь стянуть с него тяжеленные горные ботинки. — Пашка был прав, тут нужен башенный кран.

Сквозь слезы пробивается истерический смешок. Я режу штаны, обнажая длинные мускулистые ноги в синяках и ссадинах.

Даже сейчас, разбитый и замороженный, он словно высечен из камня.

Идеальный рельеф мышц, широкая грудная клетка, на которой сейчас отчетливо проступает огромная, багрово-синяя гематома, свидетельствующая о том, что сломаны ребра.

Я работаю как машина. Оголив его полностью, мы немедленно накрываем его специальным термоодеялом, которое начинает нагнетать теплый воздух.

— Пульс нитевидный! Давление 80 на 50! — диктует анестезиолог.

— Букачева, вену! Теплый физраствор, быстро!

Я хватаю жгут и шприц с катетером. Найти вену на обмороженном теле — задача со звездочкой.

Ударяю по ледяному сгибу локтя, пытаясь нащупать хоть какую-то пульсацию.

— Давай же, давай, высокомерная ты скотина, — шепчу я, склоняясь над ним так низко, что мои слезы падают прямо ему на грудь. — Не вздумай здесь сдохнуть, слышишь? Кто мне будет рассказывать про мой 54-й размер?

Продолжаю щупать сгиб руки, и, кажется, улавливаю пульс.

— Ты же лопнешь от злости, если узнаешь, что твою безупречную, голубую кровь спасала неуклюжая пышка! — фыркаю я протирая кожу антисептиком.

Игла входит под кожу. Есть! Темная, густая кровь медленно показывается в канюле. Я мгновенно подключаю систему. Теплая жидкость побежала по его венам.

— Молодец, Букачева, — бросает врач, вправляя Егору вывихнутое плечо, пока тот в глубокой отключке. Егор только глухо, сквозь зубы стонет, не приходя в сознание, и его лицо искажается от боли.

Мы обкладываем его химическими грелками (в паху, подмышками, на шее). Я надеваю на него кислородную маску.

Его дыхание — хриплое, прерывистое — заставляет прозрачный пластик запотевать, и для меня сейчас нет зрелища прекраснее этого слабого облачка пара.

Аппараты вокруг пищат, рисуя кривые линии на мониторах. В палате пахнет озоном, медикаментами и по́том.

Спустя сорок минут бешеной суеты показатели начинают ползти вверх. Температура медленно, по десятым долям градуса, поднимается. Сердечный ритм выравнивается.

Врачебная бригада выдыхает. Самое страшное позади — он не уйдет в остановку сердца.

Врачи отходят к посту заполнять карты, оставляя меня следить за показателями.

Я стою над ним.

В палате полумрак, освещенный лишь морганием мониторов. Я осторожно поправляю край термоодеяла, укрывая его татуированное плечо.