Пышка для спасателя (СИ) - Обручева Юлия - Страница 1

Пышка для спасателя

Глава 1

Глава 1

Звук тяжелых лопастей вертолета бьет по барабанным перепонкам даже сквозь толстые стеклопакеты приемного покоя.

Этот гул всегда заставляет мое сердце биться быстрее.

Вертолет спасателей в горах — это всегда тяжелые травмы, счет на минуты и запах запекшейся крови вперемешку с морозным воздухом.

Автоматические двери разъезжаются с тихим шипением, впуская в стерильный коридор больницы хаос, холод и их.

Первым, чеканя шаг тяжелыми ботинками, вкатывает носилки он.

Егор.

Даже сейчас, в форменной куртке, перепачканной чужой кровью и грязью, он выглядит так, словно сошел с обложки журнала о суровых мужских профессиях.

Высокий, с широким разворотом плеч, волевым подбородком и холодными, пронзительными глазами цвета зимнего неба.

Идеальный. Мужественный. Недосягаемый.

Я краем глаза замечаю, как стайка молоденьких практиканток у стены синхронно затаила дыхание. В Егора влюблены все женщины нашей больницы, от санитарок до главврача.

Но я-то знаю, что скрывается за этим фасадом античного бога. Высокомерие, от которого сводит зубы, и ледяное презрение ко всем, кто не вписывается в его безупречную картину мира.

С другой стороны носилки толкает Пашка — второй пилот, лучший друг Егора и моя личная, невыносимая заноза.

— Множественные переломы, подозрение на разрыв селезенки и пневмоторакс! — бросает Егор, даже не глядя на меня.

Я мгновенно включаюсь в работу.

Перехватываю капельницу, проверяю пульс, на ходу крича санитарам, чтобы готовили вторую операционную.

Мне нужно обойти каталку, чтобы зафиксировать шею пострадавшего альпиниста, и в этот момент коридор сужается из-за брошенной кем-то медицинской тележки.

Я протискиваюсь между ней и каталкой, задев Пашку плечом.

— Осторожнее, Мариночка! — тут же кривит губы в ядовитой усмешке Пашка.

И говорит так громко, чтобы слышала вся бригада.

— Ты бы хоть дыхание задерживала, что ли, когда протискиваешься. Или живот втягивала. А то своими необъятными формами сейчас пациента добьешь. У него и так ребра сломаны, а тут еще твой бампер!

Краска мгновенно заливает мои щеки. Я кусаю губу так сильно, что чувствую привкус крови, но продолжаю крепить воротник Шанца на шее бледного, стонущего парня.

— Заткнись, Павел, — ровно говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Помоги переложить его на счет три.

— Слушай, а если мы тебе на спину мигалку повесим, ты сойдешь за машину скорой помощи? — хихикает Пашка, не унимаясь. — Габариты-то позволяют.

Я невольно поднимаю глаза, ища поддержки. Мой взгляд сталкивается со взглядом Егора. В его холодных голубых глазах нет ни капли сочувствия. Он смотрит на меня с легкой брезгливостью, как на досадное недоразумение, случайно оказавшееся на его пути.

В его идеальном мире женщина должна быть хрупкой, изящной, невесомой — как его невеста, которую он называет своей «тростинкой». Девушка, по его мнению, создана для того, чтобы ее носили на руках, а не для того, чтобы она занимала собой половину коридора.

Егор брезгливо отряхивает рукав куртки, словно одно мое присутствие может его испачкать.

— Паш, оставь ее, — наконец глубокий бархатный голос Егора режет больнее Пашкиных визгливых издевок. — У нее и так одышка от быстрой ходьбы, а ты заставляешь ее нервничать.

Егор переводит взгляд на меня, и в уголках его губ прячется жестокая, надменная усмешка.

— Моя Кристина на твоем месте уже бы все оформила и порхала дальше, — бросает он ледяным тоном, окидывая взглядом мою фигуру в белом хирургическом костюме 54-го размера. — А тут, пока ты развернешься со своей… грацией, человек быстрее сам до операционной доползет. Шевелись, Букачева. Ты медсестра, а не преграда на пути к спасению.

Внутри все обрывается. Сердце делает болезненный кувырок и падает в желудок.

Я стискиваю зубы, молча кивая санитаркам, которые перехватывают каталку и увозят пациента в лифт.

Спасатели остаются в коридоре.

Они заполняют бумаги, тихо переговариваются и смеются. Смеются. Как будто ничего не произошло.

Как будто они только что не прошлись по мне своими грязными ботинками.

— Света, подмени меня на пять минут, — хрипло бросаю я дежурной медсестре на посту и, не дожидаясь ответа, почти бегу по коридору.

Только бы не сорваться. Только бы не заплакать при них.

Я влетаю в служебный туалет, судорожно поворачиваю защелку и приваливаюсь спиной к хлипкой двери. Дыхание сбивается. Воздуха катастрофически не хватает.

Подхожу к зеркалу над раковиной и смотрю на себя. Лицо раскраснелось и пошло пятнами. Растрепанные русые волосы выбиваются из-под шапочки. Широкие плечи, полные руки, тяжелая грудь и бедра, которые костюм обтягивает слишком плотно.

«Сойдешь за машину скорой помощи… Пока ты развернешься со своей грацией… »

Слова бьют наотмашь, звучат в голове голосами Пашки и Егора.

Особенно Егора.

Почему же от его высокомерного равнодушия мне так невыносимо больно?

Я отличная медсестра.

Я вытаскивала людей с того света, я могу без промаха попасть в самую тонкую даже отекшую вену.

Я работаю по двенадцать часов на ногах, спасая жизни!

Но для них это ничего не значит. Для Егора это не значит ровным счетом ничего.

Первая слеза, горячая и соленая, прорывается сквозь ресницы и катится по щеке, оставляя за собой влажную дорожку. За ней спешит вторая. И третья.

Я открываю кран на полную мощность, чтобы шум воды заглушил всхлипы.

Опираюсь руками о края фаянсовой раковины и опускаю голову. Плечи судорожно трясутся.

Я плачу от бессилия, от обиды, от жестокости и несправедливости этого мира, в котором твоя ценность как человека, как женщины, как профессионала измеряется лишь сантиметрами на талии.

Зачерпываю ледяную воду ладонями и плещу в лицо, пытаясь смыть следы слез, но они текут и текут, смывая остатки моей гордости.

— Недоразумение, — шепчу я своему отражению, и от звука собственного голоса становится только горше. — Я просто недоразумение.

Глава 2

Глава 2

Ледяная вода обжигает кожу, но не остужает горящие щеки.

Я с остервенением тру лицо жестким бумажным полотенцем, оставляя на коже красные пятна.

Глаза все равно припухли, а надломленный взгляд выдает все что я чувствую с головой.

Но прятаться больше нельзя.

Там, за этой дверью моя смена. Моя работа. Моя жизнь, в которой нет места слабости.

Я поправляю съехавшую шапочку, делаю глубокий вдох, словно перед прыжком в прорубь, и толкаю тяжелую дверь.

И тут же замираю.

Коридор, еще пять минут назад пропахший кровью и болью, теперь благоухает душным парфюмом.

Ваниль и черная орхидея. Запах роскоши и беззаботности, абсолютно чужеродный в этих стенах.

Они все еще здесь. Только теперь их трое.

Она стоит у поста дежурной медсестры, грациозно опираясь на стойку.

Кристина. Та самая «тростинка».

На ней стильное кремовое пальто, из-под которого виднеются неправдоподобно тонкие, обтянутые замшей ноги. На голове укладка волосок к волоску, а лицо напоминает точеный профиль фарфоровой куклы.

В руке Кристина сжимает бумажный стаканчик с каким-то модным кофе.

Егор стоит к ней вплотную. Его руки, еще недавно тащившие носилки с переломанным парнем, теперь бережно и собственнически лежат на ее осиной талии.

Он смотрит на нее так, как никогда не смотрит ни на кого другого — с обожанием, от которого у меня перехватывает дыхание. В его холодных глазах сейчас плещется нежность.

Первым меня замечает Пашка. Конечно же, кто еще.

— О, а вот и наша тяжелая артиллерия подтянулась! — его голос эхом разносится по коридору. — Марин, ты где застряла? В дверном проеме заклинило или в буфете пирожки спасала?