Генеральша капустных полей (СИ) - Сёмина Дия - Страница 6

Наследное право на имение в деревне «Кривотолково», по наследию от матушки Елизаветы Сергеевны Нестеровой, в девичестве Гурьева. И даты, судя по всему, почти пятнадцатилетней давности, пока с трудом ориентируюсь в местном мироустройстве и календаре.

Не сдержалась, вскочила и бегом в комнату к Фёдору Григорьевичу.

— Вот! Смотрите! У меня есть документ на право собственности! — наверное, слишком громко провопила, что заставила его вздрогнуть.

— Боже, я чуть кляксу на листе не оставил. Вас, сударыня, стучаться не учили?

— Учили! Но этот документ…

— Вы же мне его сами вчера показали! И мы уже обсудили этот спорный вопрос, что имение, скорее всего, отошло вашему покойному мужу, как ваше приданое, и он решил продать его, на своё усмотрение. А я купил…

— Но я не давала согласие…

Говорю, и сама себе не верю, потому что меня там не было, и иллюзии памяти могли сыграть любую шутку, а муж просто заставил подписать доверенность, и она даже не поняла, что подписывает. Уверенность на право остаться в этих стенах тает как последний снег в апреле…

Раздражение дяди Фёдора тому стало ярким подтверждением.

— Да, что ты будешь делать, оно в ряде случаев и не нужно. Если вы продолжите, то я вас выставлю, поезжайте в столицу и там разбирайтесь. Или я готов потерпеть вас, — в этот момент его взгляд красноречиво проскользил по пустой тарелке из-под оладий. — При условии, что вы прекратите суету и шум. Как только дорога просохнет, я завершу работу и проеду или вместе проедем в столицу и там разберёмся. Или вызовем местного нотариуса.

— Хорошо, поступим по-вашему, но скажите хотя бы сколько вы заплатили…

— Сто восемьдесят тысяч, за земли от реки, включая рощу, угодья за рощей и деревню, местные жители — теперь мои арендаторы.

— И всё же я чую подвох. Зря вы ввязались в это дело, Фёдор Григорьевич, мне кажется, вас облапошили.

— Полиция разберётся…

— Тогда вам надо поспешить, пока детки моего покойного мужа не спустили всё, они такие тупые, насколько я помню, что счета опустошат за неделю… И тогда будут возмещать вам убытки в год по сто рублей.

— Кхм, — кашлянул и заметно сглотнул ком в горле новый хозяин, а я молча сунула документ в карман и забрала его тарелку и кружку, уходя тихонько прикрыла дверь. Прекрасно понимая, что сделка настолько спорная, что суд, а он точно будет, может встать на сторону нового хозяина, и тогда мне укажут на двери.

Всегда есть выход и один из них — договориться с дядей Фёдором.

— Но это в самом худшем случае, — сама себя торможу на попытке отступить. Так бы поступила Верочка, начала бы умолять, просить. Но не я. За свою жизнь чётко усвоила, что нытиков не любят. Особенно мизантропы. — Завтра я сварю такие щи! Что этот мизантроп сам начнёт умолять меня остаться!

Такой план мне подходит больше, сейчас только на кухне наведу шороху, и, если надо, то прогуляюсь до деревни за продуктами, заодно хоть осмотрюсь. А там видно будет.

Глава 6

Фон-барон

На кухне нашлось всё для русских щей, в холодном уголке под столом притаилась небольшая кадка с квашеной капустой, причём очень вкусной, хрустящей, сладковатой, и чувствуется, что делали её с любовью, не шинковали, а грубо рубили в специальном корыте, эстетика так себе, но вкус отличный, самый подходящий.

Про копчёную солонину я и так помню, ещё утром раньше нашла в шкафчике, в ведре морковь немытая, и ещё какие-то овощи, возможно, репа или свёкла в потёмках не видно. Жаль, картошки нет. Но можно сделать с сушёными грибами, что ожерельем висят на нитке, забытые Мефодием, и перловую крупу, и без картошки обойдёмся, всё дело в наваре и вкусе.

Тут же перловку насыпала в миску и залила холодной водой, к утру она дойдёт до нужной кондиции и завтра быстро разварится.

Помыла в тёплой воде посуду, протёрла стол, подмела и решила отыскать себе спальню.

— Ох, барыня, это вы сами? — Мефодий вернулся с улицы с охапкой дров, осторожно положил у печи и заметил следы трудов моих праведных.

— Да, ничего сложного в этом нет. Чай горячий, вот тут вам оладьи остались, а это я себе воду поставила греться, чтобы обмыться.

— А я-то баню топлю. В бане-то сподручнее мыться. Или у вас, городских, к баням неприятие…

— Отчего же, абсолютное приятие, баню я люблю и уважаю. Отлично, скажете, когда можно будет пойти, первой или последней, я быстро.

— Да наш господин вечно до последнего ждёт, через пару часиков поспеет вода и идите.

— А тогда ещё один вопрос, спальню бы мне поудобнее и так, чтобы на ворчание хозяина не нарваться.

Старик не сдержался, взял один блинчик, целиком засунул в рот и, блаженно прикрыв глаза, прожевал.

— Вкусно, прям как в городских ресторациях. Спаленку я вам покажу, в ней ваша матушка почивали, и от хозяйских комнат подальше. Пойдёмте, ох, как бы не топать, а то…

Я и сама понимаю, чем нам грозит топот. И только кот Василий, раздосадованный, что мы покинули самое важное помещение, помчался впереди, посекундно оборачиваясь и требовательно мявкая. Допрыгается, что дядя Фёдор его из дома выставит.

Мы очень быстро, но смешно крадучись, как шайка грабителей мимо спящего вахтёра, прокрались мимо закрытой двери хозяйского кабинета, и через три комнаты Мефодий распахнул передо мной дверь в четвёртую.

— Вот тута они-с и жили. Постельное в шкафу, должно быть. Сами понимаете, прачки и кухарки в доме нет. В деревеньку ношу, там наша Пелагея стирает, штопает. Вот подушки, одеяла, всё как надоть. Берегли, пока дом без дела стоял.

Осматриваю миленькую комнатку, в которой уже лет двадцать никто не делал ремонт, но всё равно она женская, уютная, приятная. И пахнет травами, явно от моли и прочих незваных жучков, каждую осень развешивают и в шкафы кладут. Эти запахи так напоминают деревенский домик бабушки. Прям, как домой вернулась, так хорошо на душе, спокойно, что я решилась расспросить слугу о господине.

— Отлично, мне подходит. А скажите-ка мне, Мефодий, что у нашего барина за работа такая важная?

— Так, толмач…

Я даже поморщилась, не сразу поняла смысл, показалось, что это что-то церковное, старообрядное. Но Мефодий тут же пояснил:

— С одного языка на наш-то переписыват книжки дюже умные, я раз взглянул, ни бельмеса не понял, уж такие там знаки, что кто-то бы подумал, что это что-то запретное. Но вроде как учебники для учёных. Больше сказать не могу. Но состоятельный, денег не считает, с нас и аренду-то толком не берёт, мы его очень любим и уважаем за это. Еду ему деревенские приносят с радостью, только бы жил, да не продавал.

Он говорит неспешно, тихо, постоянно сбиваясь на деревенский говор, видимо, с ним хозяин городской речью почти не общается, а старые лакейские привычки уже давно позабыты. Он и не лакей, а смотритель нашего дома, хранитель памяти…

— А мою семью любили? — вдруг какая-то ревность кольнула под лопаткой, нахваливает дядю Фёдора. А как же мы, неужели такими плохими помещиками были?

— Как не любить, любили и уважали, вы люди милые, пригожие, матушка ваша очень сердобольная, да в городе курсы медицинские окончила. Все к ней за советом ходили, оттого и померла, хворобу какую-то подцепила от проезжего-то, привезли ей какого-то страдальца, они-с его выхаживали, да и сами заразились. Вот и делай людям добро. А потом и батюшка ваш от тоски…

Он рассказал мне трагическую историю, и я заметила слезинку в его выцветших глазах. А у меня сильнее сжалось сердце от нестерпимой боли и тоски.

— Спасибо, что рассказали и что помните былое, я уже и забыла.

— Ну да, вам годиков всего ничего было. Вас в приют благородных-то и отправили…

Я решила сменить тему, про прошлое пока не могу и даже не имею права рассуждать, и Ваське понятно, что жизнь Веры в приюте была ужасной. Бедная девочка, но у меня другая проблема.