Генеральша капустных полей (СИ) - Сёмина Дия - Страница 22

Ещё немного и все решат, что несчастную барыню украли сами Гоголевы, толпа уже бурлит, а за забором послышались какие-то неприятные возгласы, потом крики и ругань.

— Это Борис! Эй, открывайте ворота, мне нужна моя невеста и её похититель. Он вас обманул, он желает её смерти, чтобы не делиться наследством. Откройте скорее…

— Господа! Успокойтесь, только не надо устраивать самосуд, прям как в старые времена за ведьмой, ей-богу, отойдите, не пугайте домочадцев Его превосходительства, нашего предводителя Ивана Захаровича! — перекрикивая вопли толпы, приказал Сергей Осипович, и люди нехотя отступили.

Двери лязгнули засовом, собаки заливаются лаем, во всём доме загорелись огни.

Картина местечкового апокалипсиса сгущается в красках, но ещё не показался главный злодей.

Публика замерла!

Ворота распахнулись, их открыл какой-то мелкий служка, и перед глазами потрясённой общественности предстала ужасная сцена: карета уже готовая выезжать, рядом стоит Борис Львович и перед ним, дрожа, как осиновый лист, еле держась на ногах Верочка. Бледная, наспех одетая в чужие одежды. И у её белого горла приставлен нож, преступник держит свою жертву за косу, сильно задрав её голову, отчего несчастная почти не видит спасателей и уже хрипит, а не дышит.

— Меркулов, вы с ума сошли! Отпустите Веру Степановну сейчас же! Отбросьте нож! — крикнул сам градоначальник, стоя на крыльце своего дома и закрывая сгорающую от любопытства Наташу, такого развлечения, да ещё на своём же подворье она пропустить не смогла и теперь крутит головой, рассматривая то одну, то вторую сторону конфликта и слегка завидуя несчастной Вере…

— Она моя, я без неё не уеду! — крикнул Борис, загоняя себя в совершенно безвыходное состояние.

— Оставь мою невесту сейчас же! — повторил барон свой ультиматум и уже вытащил из кобуры пистолет.

Толпа ахнула, за ней и блюстители закона. Но вырывать оружие у влюблённого барона не рискнули. Предпочли остаться свидетелями конфликта.

— Она моя, она часть нашей семьи и так останется навсегда. Ты не посмеешь забрать то, что принадлежит мне. Лучше я ей по горлу и дело с концом…

— Идиот, сейчас все видят, что ты опасен, и все переживают за Веру, тебя засудят, а я выстрелю сначала тебе в колено, потом в плечо, поверь, такой боли ты никогда не испытывал. Считаю до трёх. Раз!

Толпа снова ахнула, Наташа простонала что-то восторженное, а пистолет лязгнул предохранителем.

— Два! Не заставляй меня делать это! Три!

Раздался оглушительный выстрел, все зажмурились. А когда открыли глаза, мизансцена круто изменила расстановку. Борис от страха упал на колени, его модный белый картуз лежит на земле, а Верочку уже держит Фёдор.

— Попал?

— В шапку!

— Надо же! Какой меткий! Прям в картуз…

Заголосила толпа, Керн подхватил Верочку на руки, поцеловал её горячий лоб и ответил:

— Вообще-то, я метил чуть выше над головой, но… Промазал…

Похитителя тотчас задержали, скрутили руки и забрали нож.

— Она вся горит, я не могу её в таком состоянии везти домой. Очень прошу о помощи, позвольте нам остаться, — крикнул хозяевам победитель, и градоначальник, обречённо махнув рукой, приказал слуге проводить новых гостей во флигель.

— Какие страсти, какие страсти! — выкрикнула Наташа, а её матушка, подняв пальчик, погрозила Бориске:

— Вот, вот. А я-то думаю, что вам, Борис Львович, решётка арестантская выпала, право слово, выпала в пасьянсе, а я и думаю, с чего бы. Мужчина порядочный, видный, сын генерала. А оно вон как жизнь-то. Раз — и тюрьма. От сумы и от тюрьмы не зарекайся.

Нина Петровна выдала напутственные слова Меркулову, а сам Гоголев приказал закрыть преступника в камере, завтра начнётся разбирательство.

Город ещё час гудел от восторга. Такие страсти, такие страсти. Трактирщик не выдержал и открыл заведение, понимая, что людям есть чем заняться до самого утра, сочинять балладу о спасении несчастной девы. И о смелости её рыцаря, и теперь загадка века, так и оставшаяся неразгаданной, Керн специально сбил картуз с головы противника и показал свою меткость или это чистая случайность. Спор не утихал до самого утра…

Но в результате все сошлись в одном мнении: «А барон-то — герой бравый! Настоящий!», на том и разошлись подремать пару часов до весеннего рассвета.

Глава 19

На пути в рай

Жар и дурнота отпустили, на третьи сутки. Может быть, и дольше бредила, но забота, какой меня окружил дядя Фёдор, просто не дала шансов болезни, и та поглумилась надо мной, сколько могла и отступила.

— Ох, как я испугался, никогда так не переживал ни за кого. Какое счастье, что тебе стало легче.

Я не успела открыть глаза, но уже чувствую, как он целует мои ледяные пальцы и согревает их в своих жарких ладонях.

— М-м-м! Ты же говорил, что, промочив ноги, не умирают…

Шепчу и едва могу улыбнуться пересохшими губами.

— Дураком был! Прости, не стоило так грубо тебя выгонять в первые дни.

— Я всё понимаю, сама бы, наверное, так же поступила. Расскажи, что произошло, мне так было плохо, что я помню только тьму, толпу с факелами, крики и хлопок. Кто-то стрелял?

— Я стрелял. Но промазал…

Нервно дёргаюсь… Фокусирую взгляд на его виноватом лице, не понимая в чём подвох.

— Ты кого-то ранил?

Дядя Фёдор смущённо рассмеялся.

— С моим зрением немудрено и убить. Целился выстрелить выше, а сбил картуз с его головы, аккурат надо лбом дырка от пули, теперь по городку ходят слухи, что я наипервейший охотник. И как теперь не разочаровать, если только из пушки стрелять, только бы на кабана не пригласили, а то я всех охотников уложу, аки уток. (Смеётся, опустив голову) Но зато ко мне весь народ проникся уважением.

Теперь и я пытаюсь посмеяться, но тут же захожусь гулким кашлем. Фёдор быстрее приподнял меня за плечи, подсел на кровати и помог выпить какое-то тёплое лекарство на травах и мёде.

Напоил со всей осторожностью, снова уложил удобнее, поправил подушку и сел в кресло рядом с кроватью. Здесь же на небольшом столике вижу его работу.

— Ты работал здесь? Мы ещё в городе?

— Да, лекарь рекомендовал тебя оставить во флигеле Гоголевых и не трогать, болезнь опасная и коварная. Но ты сильная и нужна мне, борись, Вера, очень прошу тебя. Всё будет хорошо, жила с деспотами, а теперь-то жизнь иная пойдёт. Поклялся, если спасу тебя из лап похитителей, то позволю что угодно делать в имении, и капусту, и морковь, шуми, песни пой, только со мной.

— Как вас проняла морковка, — не могу сдержаться и подкалываю, рискуя снова зайтись в неприятном кашле.

— И не только морковка. Я человек прямой, витиевато в чувствах признаваться не научен, говорю, как думаю, и потому, наверное, терпел неудачи в делах сердечных…

Я его перебиваю, хоть и неприлично так делать с героем нашего города, но не хочу, чтобы он загонял себя в неверные ощущения реальности.

— Вы, Фёдор Григорьевич, просто не встречали своего человека. Для честных, открытых людей заниматься самообманом — невозможное преступление. Потому и не находились те, самые слова.

Он облегчённо улыбнулся:

— Вот именно об этом я и хотел сказать, что с тобой, милая моя, слова сами собой находятся, и не могу перестать говорить тебе о том, что полюбил. И есть ещё один момент, счастливый для меня, и, наверное, слегка огорчительный для тебя.

— Это какой? Снова что-то случилось?

— Случится, нас завтра должны поженить. Это дело срочное, судья приедет сюда и лично заверит наш союз. Мне жаль, что у тебя будет такая свадьба, но после можно обвенчаться по всем правилам и с платьем, и хором…

— А почему так срочно? Что-то произошло? — меня сейчас не свадьба волнует, а её предпосылки, с чего такая скорость.

— У семейства Меркуловых есть доверенности от твоего лица, видимо, твой муж был тот ещё хитрец, и обманом заставил тебя подписать бумаги. И на основании этих документов он и провернул все дела. Так что в суде за наследство ты бы проиграла. Но так мы спасём твой внушительный счёт. Свадьба обнулит все доверенности, и они не посмеют протянуть руки до твоих денег…