Шёпот берёз - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 3

Но как ни темно было на душе, а всё ж таки дух захватывало на торжке, глаза разбегались: тут тебе холст, там – пряжа, тут на рогоже орехи, рыба, бусы стеклянные, там – сафьяновые сапоги блестят золотым шитьём… как глаза Тихомировы.

Опомнилась Верёнца, вспомнила, зачем приехала. Рыщет взглядом, ищет умельца. На батюшкин вопрос:

– Что тебе хочется, зёрнышко моё? – только и может, что ответить:

– Погуляла б я, батюшка, часок, поглядела б на диковинки здешние, мне и хватит…

После гибели сестрицы батюшка с неё, бывало, неделями глаз не спускал, но уступил, позволил – тем более оказались тут и мужики из Больших Чутырей, у которых, сказывают, тоже как-то весна не являлась…

Не шла Верёнца по торжку – летела: потроха, пряники, бублики, иголки… Миновала сундучные ряды, миновала мясные. Вот уже и сарафаны праздничные, и полотна пёстрые, и птицы живые в клетках… Вот свистульки да дудочки, вот потешки, мишки да орешки, – вот кружевной ряд, жемчужный, серебряный, стекловой…

Сердце вылетело из груди, птахой взмыло над пёстрым гомоном, опустилось обратно, вернулось камнем.

Вот. Вот они, нельзя не узнать.

Их, оковинская, берёзка кривая у речки. Их, саженковские, мавки, что тенями мелькают. Прячутся меж лодочек-челночков, меж люлек и ларей, меж птиц и цветов, да от Верёнцы не спрячешься.

Бросилась к дощатой лавке, на которой разложены были сокровища из лозы, сосчитала взглядом: много, много мавок и берёз много! Но на ней и бусы стеклянные, и серьги-двойчатки – батюшкин подарок, и ленты шёлковые… Лишь бы успеть только…

– А Тихомир где? – спросила хрипло. – Умелец? Что фигурки все эти сплёл? Перемолвиться с ним хочу.

– Много чести тебе с Тихомиром перемолвливаться, – бросил лавочник. – Я за него. Меня спрашивай.

– Не продавай мавочек да берёзоньки! – взмолилась Верёнца. – Сей же час вернусь, все куплю!

– Что мне тебя ждать, – протянул тот лениво. – И без тебя охотников полно.

– Не продавай! – жарко повторила Верёнца, кинулась уж назад, к коробейникам, да в последний миг заметила среди фигурок куколку – ту самую, что Тихомир для неё сплёл. Стояла, ровно живая, поглядывала косо и грустно, словно сказать хотела: предала ты меня, Верёнца, отдала, теперь мне ни тебя, ни землю твою не защитить…

– Не продавай!

Бросилась, заполошная, в ряд, где иголками да одёжками торговали, срывала с себя по дороге бусы, вынимала из волос костяной гребень. Всё сбыла коробейникам, что сумела, побежала обратно к лавочнику с лозой…

Снова птахой вылетело из груди сердце, сделало круг и вернулось: стоял за лавкою Тихомир. Ни на росинку не поменялся, всё тот же: застенчивый вроде, а глаза сверкают из-под кудрей и пальцы из воздуха что из лозы выплетают что-то, что никто, кроме него, не видит.

Может, куколка только золотая и видит.

– Тихомир!

– Верёнца? Что такое? Пожар где?

– Весна у нас не пришла! Оттого, что на русалок ты в воробьиную ночь глядел!

Недолго объясняла. Темнел лицом Тихомир.

– Ты творец… умелец… Ты увидеть хотел, не думая о цене… А цена всё равно настигла… – шептала. – Обидели мы реку, обидели берёзы. Не плети больше ни берёз, ни русалок, жизнью своей заклинаю! А этих мне продай…

Шептала – а сама думала: чтó теперь её жизнь, когда вся Оковина из-за неё гибнет?

Берег

Лоза пахла свежей корой, ложилась во влажные ладони. Там шершавая, что берёзовый ствол, тут шёлковая, что волосы мавки.

Тихомир нёс к реке полный короб, Верёнца держала в одной руке раскидистую берёзку, в другой – скользкую мавку.

За их спинами гасли огни в избах, с тревожной надеждой укладывалась на ночь деревня: а ну как завтра придёт всё же весна, проклюнутся травы, вернётся всё на своё место?.. Сколько недель уж ложились с такой надеждой, и с каждым днём таяла она, будто вдова безутешная, качалась щепочкой, лучиночкой на ветру…

Снова клонили берёзы ветки, да только сухие, стылые. Снова ветер пылил в глаза, только и пыль гнилью, старостью пахла. Тревожились воробьи.

Вот городьба из глаз скрылась. Вот поле скорбное, незасеянное прошли. Вот уже последние стволы, а за ними берег. Стволы иссохшие, ветви прозрачные – насквозь видать реку. И тумана нет – не явились нынче русалки, не было ни отрады их душам, ни кумленья – венки-то не с чего завивать…

Вышли на берег. Спустились к самой реке.

– Костёр пора разжигать, – прошептала Верёнца.

– Не станем жечь, – откликнулся Тихомир. – Я уменьем своим мир ваш потревожил… Не нужно ещё огня добавлять.

– Что тогда делать будем?

Тихомир поставил короб у старой берёзы. Верёнца опустилась рядом, погладила сначала корни, потом холодную землю. Лбом коснулась берёзовой коры, под которой не бежали соки, не было жизни.

Тихомир вынул из короба свёрток, развернул. Засветилась золотая лоза – крохотные лодочки-челночки.

– Ты пой… продолжай… А русалок в лодки эти посадим да отправим на тот берег, к сестрицам.

– Принесём берёзку в деревню, крутимся хороводом с песнями[7]… – срывающимся голосом пропела Верёнца. Посадила мавку, что несла, в лодочку из лозы. Тихомир остальных русалок по челоночкам рассадил. Опустили в воду. Лоза светилась, будто лучины в венках плыли.

– Берёзки воде оставим, – велел Тихомир.

– Хороводы кончили – берёзку в реку забросим, – послушно откликнулась Верёнца. Бросила свою берёзку в реку – та вспенилась волной, отразила Стожары. Следом Тихомир остальные берёзы лозовые опустил в воду.

Плеснула на них Саженка, намочила лица и рукава, гневясь, но утихла всё же: проглотила берёзы, закачалась, заневестилась белой пеной. А челочки русалочьи плыли, золотясь, на тот берег к старшим сёстрам – где-то там и Верёницина сестрёнка была…

Теплело, и начинал завиваться от воды молочный туман. Тихомир глядел челнокам вслед, шептал что-то. Наконец обернулся.

– Одна осталась. – И протянул на ладони золотую куколку. – Вот тебе обещанное.

Верёнца сглотнула, втянула воздух. Ощутила вдруг, как земля пахнет: мхом и паром.

– Спасибо тебе, умелец, за оберег чудный. – Сказала, а у самой сердце сжалось. – Приму с благодарностью и носить буду, помня…

…о весне, которая не пришла. О сестрёнке, которая на том берегу отрады ждала. О мире, который не тревожь без надобности, не плети по воздуху из лозы, осторожен будь, если нити судьбы в пальцах…

Верёнца распутала ниточку, надела куколку на шею. Вынула из туеска яйца и мёд, вынула васильки, что сорвала у торжка. Выложила у корней берёзы.

Пока мешала землю с мёдом, тот тянулся липкими прядями, а земля всё крепче пахла корой. До тех пор заговаривала землю Верёнца, пока не уплыли в туман лодочки, пока не зашептались глубоко, глухо разбуженные корни.

Через день пришла в Оковину наконец-то весна. А через год, в Семик, и после того годы и годы пели девушки на кумленье:

Родион Вишняков

Роковой клад

Телега, поскрипывая колёсами, еле тащилась по дороге. Сидящий на передке Годимир, по прозвищу Жмых, вытер катящийся по лицу и шее пот. Лето в этом году выдалось жарким. На излучине Вежи, как говорили зашедшие в деревню калики, показался предостережный камень. Обмельчавшая река спала, явив выдолбленную не пойми кем и когда надпись о грядущем конце мира.