Серега-самовар. Дилогия (СИ) - "lanpirot" - Страница 19

— Смерть — это еще не конец, майор. Пока душа не ушла «за грань», её еще можно вернуть в «старую тушку». Если она, конечно, не критически разрушена, как у этого бедолаги. — И он указал пальцем на пробитый осколком череп второго красноармейца. — Мозг имеет весьма важное значение даже в таком деле!

— Вы это серьёзно, герр штурмбаннфюрер? — судорожно сглотнув, спросил майор.

— Есть трое суток, когда без особых затрат энергии можно вернуть душу в прежнее тело… Снимите с него одежду, — приказал Кранц санитарам, не отводя взгляда от безжизненного лица русского бойца. — Мне нужен доступ к его груди.

Вебер хотел что-то возразить, но в итоге промолчал. Санитары неуверенно перехватили тело красноармейца, поправляя окоченевшие конечности. Им пришлось разрезать лохмотья окровавленной гимнастёрки, снимая лоскуты ткани вместе с присохшей кожей, чтобы выполнить распоряжение эсэсовца. На столе оказалось изуродованное взрывом тело: синюшная грудь, пробитая пулями и покрытая рваными ранами.

Кранц вновь открыл свой саквояж. На этот раз он не стал доставать прибор. Его пальцы скользнули по бархатной подкладке и извлекли совсем иные вещи: старую книгу в потрёпанном переплёте из чёрной кожи, исписанную непонятными символами, три толстые свечи из тёмного воска, небольшой серебряный нож, тонкую кисть и стеклянный флакон с густой, почти чёрной жидкостью.

Когда все принадлежности перекочевали из саквояжа на стол, Кранц расставил свечи вокруг головы мертвеца. Чиркнул спичкой и зажёг их. Пламя вспыхнуло не жёлто-оранжевым, как обычно, а ядовито-зелёным цветом. После чего затрепетало, как на сильном ветре, хотя никакого сквозняка в морге не ощущалось.

— Можете выйти, — бросил Кранц, не оборачиваясь. — Не посвящённым в таинства сложно переносить этот обряд.

Хоффман и Вебер переглянулись, но остались стоять. Любопытство пересилило страх.

— Мы выдержим, герр штурмбаннфюрер, — ответил за всех майор.

— Хорошо, оставайтесь. Только не мешайте, чтобы не происходило!

Эсэсовец открыл флакон, взял в руки серебряный нож и провёл лезвием по своей ладони, выступившую кровь смешал с содержимым стеклянной ёмкости. Затем, вооружившись кистью, он обмакнул её в эту смесь и начал чертить какие-то руны и знаки прямо на груди мертвеца.

Закончив с этим, Кранц открыл древнюю книгу. Её страницы шелестели, словно сухие листья, пока он искал необходимое место. Затем он начал читать. Сначала шёпотом, затем всё громче и громче. Голос нациста звучал так, словно говорил не один человек, а несколько одновременно. Язык был древним, гортанным, полным рычащих звуков, от которых у присутствующих немцев побежали мурашки по всему телу.

Символы, нанесённые на труп, неожиданно вспыхнули тусклым багровым светом, мгновенно прожигая до костей серую кожу. Воздух в морге стал тяжёлым и сырым, отдающим смрадом разверзшейся могилы. Лампы под потолком замигали и погасли, оставив из света лишь зелёное пламя свечей. Тени на стенах ожили, стягиваясь к столу, словно мерзкие шевелящиеся щупальца гигантского осьминога.

Санитары попятились к стене, незаметно крестясь и мысленно шепча молитвы. Но на «ритуал» эсэсовца это никоим образом не повлияло.

— Exsurge[1]! — громогласно воскликнул Кранц, а присутствующим показалось, что земля под ногами слабо содрогнулась.

Тишина. Неимоверно растянувшееся мгновение ничего особенного не происходило. Хоффман уже хотел облегчённо выдохнуть, решив, что это театральный трюк. А приезжий эсэсовец не более, чем базарный шарлатан, имеющий серьёзные проблемы с головой.

Но вдруг тело на столе резко выгнулось дугой. Спина оторвалась от металла, голова запрокинулась так, что хрустнули шейные позвонки. Из груди вырвался хрип, не имеющий ничего общего с человеческим голосом. Вебер ахнул и закрыл рот ладонью, а Хоффман попятился, уткнувшись спиной в металлический стеллаж с мертвецами.

— Guter Gott[2]… — прошептал майор.

Затем труп опал, словно его сведённые судорогой мышцы расслабились. А затем его глаза распахнулись. Хоффман заметил, что белки трупа стали полностью красными, поглотив даже радужку. Мертвец медленно, с какими-то дёрганными рывками повернул голову в сторону Кранца.

Его красные глаза, лишённые зрачков, смотрели не на эсэсовца, а словно сквозь него — в какую-то иную, неведомую даль. Грудная клетка мертвеца судорожно втянула воздух, хотя его лёгкие давно в нём не нуждались. Раздался хриплый, булькающий звук, а в пулевом отверстии на груди запузырилась чёрная кровь.

— Вот, тля, — замогильным голосом прохрипел восставший из мертвых — пожилой боец Красной армии, — грёбаные фрицы уже и после смерти покоя не дают!

Вебер отшатнулся так резко, что едва не упал, а Хоффман инстинктивно потянулся к кобуре, но Кранц лишь поднял руку, останавливая его.

— Schweigen! — Голос эсэсовца прозвучал как удар хлыста. — Ich habe dich mit meiner Macht in diese Welt zurückgebracht. Du musst mir gehorchen, russisches Schwein!

[Молчать! Я вернул тебя в этот мир своей силой! Ты обязан подчиняться мне, русская свинья!]

Мертвец презрительно фыркнул, едва не забрызгав эсэсовца кровью из поврежденных лёгких:

— Чего ты тявкаешь, ублюдок? Хочешь сказать чаво, так давай по-русски! Я по-вашему, по-ублюдочному, не понимаю, — оскорбительно заявил мертвец.

Майор, тоже немного понимавший по-русски, даже опешил от подобной наглости. А по тому, как перекосило Кранца, Хоффман понял, что эсэсовец тоже владеет языком противника.

— Их поднимьять тебья из мёртвый! — коряво, но вполне бегло, произнёс по-русски некромант. — Ти объязан мне подчиняйтц!

— Так это ты меня поднял? — притворно изумился русский. — А я-то думал, что это меня товарищ Сталин из загробки вернул! Чтобы, значит, я еще разок вашему брату задницу надрал. Знал бы, что это не он, а какой-то хрен с горы — не отозвался ни в жисть!

Кранц сжал кулаки и даже немного порозовел от охватившей его ярости, и зелёное пламя свечей вспыхнуло еще ярче.

— Говорить! Не сметь мне противиться — кто убивать наших зольдатн в этой Krankenstation? Э-э-э… лазарет?

— Как кто? — хохотнул мёртвый боец. — Я и убивать. И вон, Ромка еще, царствие ему небесное…

— Найн! — нервно заорал Кранц. — Кто забирать их leben… жизненный сила?

— А хрен его знает! — мертвец неопределённо пожал плечами.

— А-а-а! — зарычал эсэсовец, не понимая, что вообще происходит.

Поднятый мертвец не мог противиться воле того, кто его поднял. Так же, как и не мог лгать задающему вопросы. Но этот русский как-то умудрялся противиться его воле.

Откуда ему было знать, что пожилой красноармеец отвечал максимально правдиво — он действительно не знал, кто был тем безруким и безногим танкистом. Его имени так и не узнал никто в госпитале. И ответ «хрен его знает», вполне соответствовал условиям темной ворожбы некроманта.

— Ты будешь отвечайть! — Кранц резко взмахнул рукой в воздухе, сложив пальцы особым образом, и руны на груди трупа полыхнули ярче, словно угли преисподней, раздуваемые ветром. Мёртвое тело вновь выгнулось дугой, издав треск ломаемых костей. — Я есть заставлять тебья говорить! Я есть заставлять тебья страдать даже после смерти!

— Ой, напуж-ж-жал! — скрипя зубами, выдавил мертвец, но в его голосе не было ни капли страха. — Я уже мёртвый, болван! Да и при жизни всякого видывал — меня еще в империалистическую взрывом накрыло, так я три дня из-под земли через раз дышал, пока хлопцы случайно не откопали! Вот где настоящий ад был! А твои потуги так — лёгкая щекотка!

Хоффман прикусил губу, чтобы невольно не рассмеяться. Ситуация была до безумия абсурдной: «великий» эсэсовский некромант не мог совладать с упрямым русским мертвецом, который отпускал плоские шуточки на его счёт даже будучи холодным трупом.

Кранц понял, что теряет контроль — мертвое тело вновь обмякло на столе, перестав биться в судорогах. Лицо эсэсовца утратило «румянец», посерело, а в глазах полыхнул холодный магический огонь. Он наклонился над мертвым телом, и его пальцы засветились тусклым фиолетовым светом.