Наследник 5 (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 9

Я подошел ближе.

— Скажи им так: за каждого выученного ученика — дам еще по три рубля сверху. А с каждого заказа, что ученик ваш в будущем сделает, вам копейка малая капать будет. Всю жизнь. Больше учеников — больше денег. Вы через пару лет богачами домой уедете.

Когда толмач перевел это, глаза мастеров загорелись. «Копейка с каждого» и три рубля за голову — это они понимали. Жадность победила страх.

— Согласны, княже.

— Вот и добро, — кивнул я.

Ян передал мне ящичек с семенами картошки и томатов. Я отдал его дяде Олегу с наказом беречь пуще глаза.

— Ну что, — я повернулся к Яну и обвел рукой амбар. — Товар добрый. Мастера есть. Беру.

Питерсон замялся.

— Княже… — начал он осторожно. — Меха — это хорошо. Но это лишь половина. Может… товар полежит у меня, пока серебро не придет? Все-таки риск…

Я шагнул к нему вплотную. Мой взгляд стал тяжелым.

— Ян. Ты меня обидеть хочешь? Неужто ты думаешь, что я, князь Старицкий, тебя обману? Из-за жалкой кучки серебра?

Я положил руку ему на плечо.

— Нам еще дела вести. Большие дела. Тот, кто мне сейчас поверит, — тот озолотится. А кто усомнится…

Питерсон смотрел мне в глаза. Он вздохнул и махнул рукой.

— Ваша правда, князь. Везите товар. Я верю вашему слову.

— Вот и славно, — улыбнулся я.

Я развернулся к Власьеву.

— Афанасий Иванович, начинай опись. И грузите все на подводы. Везите ко мне на подворье, в мои амбары. Лично проследишь.

— Исполню, княже, — поклонился Власьев.

Сделка была закрыта. Я выдохнул. Товар наш. Теперь бы еще неделю продержаться, пока обозы с деньгами не придут.

Еще не много времени Ян побыл с нами ушел, мастеров я сразу отослал на свое подворье с одним из сторожей, что бы их там разместили.

Дьяк, до этого державший спину прямо, теперь ссутулился и вытер рукавом лоб, на котором выступила испарина.

— Ох, грехи наши тяжкие, — выдохнул он, опираясь рукой о стол. — Ну и хватка у этого Яна, чисто клещ. Едва отбились. Но слава Богу, ушел довольный. Теперь бы и дух перевести…

— Рано расслабляться, Афанасий Иванович, — мой голос прозвучал сухо, разбивая его надежды на отдых.

Власьев замер, вопросительно глядя на меня.

— Ты же не забыл, о чем говорили? — напомнил я, глядя ему в глаза. — Рубль каждому стрельцу, полтора — конному, пять — семьям погибших.

— Помню, княже, как не помнить, — осторожно ответил дьяк. — Списки составляем, деньги готовим…

— Не просто готовим, — оборвал я его. — Завтра поутру, чуть свет, мы едем в Стрелецкую слободу. Будем раздавать награду.

Он посмотрел на меня как на умалишенного.

— Завтра⁈ — простонал он. — Князь Андрей Владимирович, помилуй! День к закату клонится. Когда же успеть-то?

Он начал загибать пальцы, и в голосе его звучала настоящая паника чиновника, которого заставляют работать не по уставу.

— Людей переписать надобно, чтобы никто лишний не затесался. Серебро из сундуков достать, пересчитать… Это ж тысячи монет! А подьячие у меня с ног валятся, и так. Не успеем мы к утру, никак не успеем! Может, через денек? Или два? Пусть людишки подождут…

— Нет! — Никаких «через денек». — Ты не понимаешь, Афанасий? И так шепчуться, что казна пуста. Еще немного и поди бузить начнут.

— Так ведь правда пуста… — начал было Власьев.

— Для них она должна быть полной! — рявкнул я. — Благодарность, Афанасий Иванович, — товар скоропортящийся. Сегодня они герои, а завтра решат, что их обманули, и начнут роптать.

Я понизил голос, но от этого он стал только жестче.

— Если мы затянем хоть на день, слухи укоренятся. А если завтра на рассвете те, кто заслужил получат награду в руки — это заткнет рты всем шептунам лучше любой плахи.

— Но считать… — слабо попытался возразить дьяк. — Это ж сколько времени, по копеечке отсчитывать…

— Я не меняла, чтобы над мошной трястись перед строем. Это должен быть княжий жест, а не базарный расчет. — Поднимай подьячих. Всех. Писарей, кого хочешь. Пусть сидят всю ночь. Свечей не жалеть. Деньги должны быть расфасованы заранее. По рублю — в отдельные тряпицы или кошели. По полтора — в другие.

— По кошелям? — ахнул Власьев.

— Да. Чтобы я просто брал и вручал. Быстро, красиво, щедро. Понял?

Власьев тяжело вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Плечи его поникли.

— Понял, княже. Будет исполнено. Не спать так не спать…

— И еще, — я подошел к столу, взял чистый лист и быстро набросал несколько строк. — С Волынским сам преговорю, что бы стрельцов да послужильцов по утру созвал.

Власьев только кивал, с недовольным лицом, но не перечил.

— И еще. — Где Савка Кожица с Елисеем? Я наказ давал добром изменников заняться.

— Так на Торгу они, княже. На Красной площади, у самых рядов должны быть. Я по обедни слышал шумят так, что и в кремле слышно.

— Вот и славно. Погляжу, как идет дело.

Я кивнул дяде Олегу и своим сторожам. Мы вскочили в седла и выехали из ворот Гостиного двора обратно в людское море.

Ехать было всего ничего — свернуть с Ильинки да выехать на простор площади, но этот путь занял время. Торг кипел. Это было живое, орущее, пахнущее потом, пирогами и конским навозом чудовище.

— Дорогу! Дорогу князю! — рявкали мои сторожа, направляя коней грудью в толпу.

И толпа подавалась. Гул, висевший над площадью, менялся. Завидев меня во главе отряда, люди шарахались в стороны, образуя живой коридор. Кто-то срывал шапку и кланялся в пояс, кто-то смотрел исподлобья, с опаской, но в большинстве глаз я видел жадное любопытство и уважение.

— Старицкий едет… — Тот самый… — Гляди, молодой какой…

Я ехал с каменным лицом, глядя поверх голов, но слышал каждое слово.

Место распродажи я нашел сразу — по хохоту и плотной толпе, что сгрудилась вокруг.

Там царил Елисей. Он стоял на бочке, раскрасневшийся, сдвинув шапку на затылок, и держал в руках богатую шубу, подбитую соболем.

— А вот шуба боярская! — орал он дурным голосом, перекрывая рыночный гам. — Шуба князей Шуйских! Теплая, добрая! Кто наденет — сразу ума прибавится, а может, и хитрости! Налетай, православные! Не пятьдесят рублей прошу, не тридцать, а всего пять! Кто хочет боярином походить?

Народ гоготал, купцы тянули руки, выкрикивая цену.

Рядом, за длинным столом, сидел Савка Кожица. В отличие от Елисея, он не кривлялся. Он работал. Перед ним лежали груды серебряной посуды, кубки, дорогие ткани. Савка деловито торговался с купцами побогаче.

Я тронул Черныша, подъезжая ближе.

— Расступись!

Люди, увидев меня, отхлынули. Елисей, заметив меня, тут же сменил тон, перестав паясничать, и спрыгнул вниз. Савка тоже встал, отирая руки о тряпку.

Они подошли к моему стремени.

— Ну как торг, купцы? — спросил я, оглядывая горы барахла.

— Бойко идет, княже! — Савка довольно похлопал по ларю. — Народ падкий на дешевку, а мы цену не ломим. Утварь серебряную почти всю разобрали.

— Денег много? — тихо спросил я.

— Наберется, — кивнул Савка. — На сотню уже.

— Добро. Сразу Власьеву везите.

— А народ что? — я посмотрел на Елисея.

Тот ухмыльнулся, вытирая пот со лба, и кивнул в сторону группы стрельцов, которые стояли чуть поодаль, опираясь на бердыши, и мрачно, но с интересом наблюдали за торгом.

— Доволен народ, княже.

— И вот еще, — бросил я Елисею напоследок. — Шубу ту, что в руках держал… придержи. Негоже таким добром разбрасываться за пятак, если она добрая. А остальное — продавайте до последнего гвоздя.

Я направил коня к Спасским воротам. За спиной снова взревел голос Елисея:

— А вот кубок заздравный! Из него сам изменник пил, да не допил! Кто смелый?

Но стоило мне въехать в Кремль, как навалилась тишина. Я ехал шагом, не глядя по сторонам. Сторожа почтительно отстали, давая мне возможность побыть наедине со своими мыслями.

А мысли были невеселые.

Чтобы удержать власть, нужно платить. Платить войску, платить приказам, платить за верность. Взгляд мой невольно скользнул в сторону приземистых каменных построек у стены — туда, где чернели узкие окна подклетов.