Наследник 5 (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 3

— Чтобы спасти свои шкуры, чернецы сдали всех, кого знали. А у них тут, в Москве, целое гнездо свито. Разные люди шепчут им о делах московских, да грамотки слали о том.

«Вот оно как» — промелькнуло в мыслях, ну что-то такое и должно было быть.

— И не одни ляхи, — продолжил дед, загибая мозолистые пальцы. — Купчишки, трое. Двое служилых. А что хуже всего, — он понизил голос, и от этого шепота у меня по спине пробежал мороз, — пара дьяков в приказах. Один в Посольском сидит, другой — в Разрядном.

Я стиснул зубы.

— А на закуску, — криво усмехнулся дед, — сдали троих соглядатаев крымского хана, что на Татарской слободе пригрелись.

Этого дядя Олег стерпеть уже не мог. Он вскочил на ноги, его лицо залила багровая краска. Рука инстинктивно дернулась к поясу.

— Предатели! — взревел он. — Продались ляхам да басурманам! Всех схватить! Нынче же! На кол посадить, прилюдно! Чтобы другим неповадно было!

— Тихо, дядя.

Мой голос прозвучал спокойно, но от этой тишины Олег замер. Я остановил его жестом.

— Перевешаешь ты этих, — медленно проговорил я, — а завтра пришлют новых. Неизвестных. А эти, — я усмехнулся, и усмешка эта, должно быть, выглядела жутко, — эти нам известны.

Я видел, как гнев на лице дяди Олега сменяется недоумением.

— Лучше известный соглядатай, чем неизвестный, — пояснил я, вставая из-за стола и подходя к нему. — Убьем их сейчас — и ослепнем. А так… мы точно знаем, кому враг верит. — Я обвел их всех тяжелым взглядом. — Значит, мы можем скармливать им то, что нужно нам. Пусть докладывают, что князь Старицкий слаб, что казна пуста, а войско ропщет. Пусть верят.

Я вернулся к столу.

— Никого не трогать, — отрезал я. — Присматривать будем, тихо, незаметно.

Дав с десяток секунд осмыслить сказанное мной, я продолжил.

— Теперь главное, — я прошелся по кабинету, останавливаясь перед столом. — Того, что мы вытрясли из Головина и Шуйских, сильно делу не поможет. А Шуйские деньги из вотчины когда еще будут и будут ли вообще. Мне нужны мои деньги.

Я посмотрел прямо на Прокопа.

— Возьмешь два десятка из моего полка, — приказал я. — Едешь в Старицу, якобы проведать жену.

Прокоп коротко кивнул.

— На месте, — я загнул палец, — первое: узнаешь, как там казаки, которых мы на работы отправили и справляется ли Степурин с ними. Второе: выяснишь, вернулся ли Илья с конями… и с теми, кого я с ним отослал.

Я сделал паузу и понизил голос, хотя в комнате и так не было никого, кто мог бы подслушать.

— И главное. Заберешь мою казну. Кажись там тысяч четырнадцать рублей, по сундукам.

Дядя Олег удивленно хмыкнул, услышав сумму, но промолчал.

— Так, что готовься, да отправляться завтра можешь после казни Петрушки, по пути коли где заночуешь рассказывай, что видел обо мне, дабы добрая молва шла.

— Сделаю княже, — ровным голосом ответил Прокоп.

— Все, — я махнул рукой. — Дел много. Расходитесь. Выполняйте.

Родные молча поднялись.

Дверь закрылась. Я остался один в тишине кабинета, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Все шестеренки были запущены.

Я подошел к окну и усмехнулся про себя, но усмешка вышла злой.

Какой же я был идиот.

Когда я только очнулся в этом мире, думал, что все будет просто. Зная историю, я представлял себя игроком, который легко обойдет все ловушки, зная, где они расставлены. Думал, достаточно будет свергнуть одного зарвавшегося самозванца, навести порядок, и вот она — благодарная Русь у моих ног.

Как же я ошибался.

Это была трясина. Топь.

Ты делаешь один твердый, как тебе кажется, шаг — и тебя тут же засасывает по колено. Ты пытаешься вытащить одну ногу, опираешься на вторую — и увязаешь еще глубже. Чем дальше идешь, тем больше погружаешься.

Ввязался в эту игру, и теперь она диктовала свои правила. Успевай только головой вертеть и думать, откуда прилетит.

Я только что, не моргнув глазом, отдал приказ тихо удавить семерых человек. Я вру боярам про «настоящего» царя, которого сам же считаю лжецом.

А враги? Они плодятся, как тараканы в теплой избе. Слухи о «воскресшем» Дмитрии. Интриги Романовых и Бельского. Крымские соглядатаи.

Солнце стояло уже высоко — близился обед.

«Хватит сидеть», — решил я.

Я поправил тяжелый кафтан и шагнул к двери.

— Дядя, — кивнул я Олегу, который тут же выпрямился, отлепившись от стены. — Со мной.

Мы вышли из царского дворца на свежий воздух. После тяжелых разговоров в кабинете Кремль, залитый ярким полуденным светом, казался другим. Он жил.

Вдоль стен мерным шагом ходили усиленные патрули стрельцов с бердышами на плечах.

Мимо нас, торопливо кланяясь, пробегали дьяки с охапками свитков. Челядь испуганно жалась к стенам, давая нам дорогу.

Мы пересекли Соборную площадь и подошли к массивным, отдельно стоящим воротам Патриаршего двора. Здесь, в отличие от царских палат, было тихо и чинно. У входа дремал сонный монах-привратник в черной рясе.

— Подожди здесь, — бросил я дяде.

Он недовольно крякнул — не любил он, когда я оставался один, — но промолчал, прислонившись к косяку ворот.

Монах, вскочив, испуганно захлопал глазами, узнав меня, и низко поклонился. Я, не дожидаясь, сам толкнул тяжелую дверь и вошел в сени Патриарших покоев.

Здесь, в Крестовой палате, было жарко и душно. В воздухе густо пахло ладаном, старыми книгами и лампадным маслом.

Сам Иов сидел на простой дубовой лавке. Он просто сидел, положив костлявые, покрытые старческими пятнами руки на посох, и, казалось, дремал. На нем была простая черная ряса и теплый клобук.

Услышав мои шаги, он медленно, со скрипом, повернул голову. Его глаза, выцветшие, но ясные, уставились на меня.

Я низко, как и подобало, поклонился.

— Отче. Не спится? Я пришел о здравии твоем поинтересоваться.

Иов усмехнулся, но усмешка вышла сухой и безрадостной.

— Какое уж тут здравие, княже, — проскрипел он. — Хвор я и стар. — Отдохнуть бы мне. На покой уйти. Чует сердце, не долго мне осталось… А меня опять в самое пекло.

Я видел, что он не лукавит. Он действительно был измотан.

— Прости, отче, — я сочувственно кивнул, присаживаясь на лавку, напротив. — Что вновь взвалил эту ношу на тебя. Знаю, не по силам она.

Он удивленно вскинул на меня свои ясные глаза.

— Но кому, как не тебе, — продолжил я мягко, — это дело вершить? Грека Игнатия народ и даром не примет. А ты — первый, законный патриарх. — Я подался вперед. — Я готов отпустить тебя, отче. На покой. С почетом, в любой монастырь, какой выберешь.

Его глаза блеснули. Я видел, что попал в цель.

— Но после Земского собора, — добавил я. — И как повенчаешь нового царя.

Иов понял. Это был торг. Он откинулся на спинку лавки, и на его губах мелькнула хитрая, старческая усмешка.

— Что ж, — произнес он, — коли так… — Он тяжело вздохнул, словно принимая неизбежное. — А кого венчать-то будем, княже? Уж не тебя ли?

Ловко. Я усмехнулся в ответ, разводя руками.

— Рад бы от этой ноши отказаться, отче, — сказал я с показной грустью. — Да перекинуть-то не на кого. Кругом либо изменники, либо… — я многозначительно замолчал.

— Ну-ну. Смиренный ты наш, — снова поддел он, и в глазах его мелькнул озорной огонек. — Знаем мы таких смиренников.

Он снова стал серьезным.

— Ладно. Шутки в сторону. Слух идет, что грек Игнатий да Филарет Романов воду мутят. — Они сейчас во власти церкви, — продолжил я. — Мне вмешиваться не с руки. Негоже. А смутьянов этих унять надобно, пока они всю воду не взбаламутили перед Собором.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Прошу тебя, отче. Игнатия… отправь куда подальше. В монастырь какой-нибудь глухой, грехи замаливать. А Филарета… — я сделал паузу, — … верни, где сидел. В Антониев монастырь. Под строгий надзор.

— В Сийский, значит… — пробормотал Иов.

— Туда. А как вернешь, — добавил я, — я сам с ним поговорю, потом.

Иов надолго задумался. Он взвешивал. С одной стороны — каноны, с другой — государственная нужда. И мое обещание долгожданного покоя.