Наследник 5 (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 28

— Кого? — переспросил я, хотя уже догадался.

— Отведчиков! Людей, кто перед тобой еду и питье пробовать будет. Чтобы на твоих глазах кусок откусили да сбитень пригубили. И покуда они не проглотят и живыми не останутся — чтоб ни крошки в рот не брал! Понял меня? Без отведывания тебе теперь и дышать опасно!

Ну да, я ж остановился на полумерах, что готовят намоем подворье и сюда несут. Безопасность нужно было выводить на иной уровень еще вчера.

— Понял, тетушка. Спасибо, что носом ткнула. Я и впрямь запамятовал. Сегодня же займусь.

Тетушка удовлетворенно кивнула, откинувшись на спинку кресла.

— Вот и славно.

— Ну, коль мы разобрались, расскажи, тетушка, что на улицах деется, чего слышишь? — спросил я.

Она довольно усмехнулась.

— Улицы гудят, Андреюшка. Гудят так, что колоколов не надо, — с нескрываемым удовольствием доложила она. — Я ведь каждый день на паперти милостыню раздаю. А нищие да юродивые, они за копеечку малую да за кусок хлеба все донесут. У них уши везде.

Она наклонилась поближе, понизив голос, хотя в кабинете мы были одни.

— Скоморохами да песенниками каждый алтын сполна отработали! На всех торгах, на площадях да по кабакам ватаги распевают о славном князе Старицком. А уж после службы…

Тетка благоговейно перекрестилась на красный угол.

— Когда ты святыни патриарху передал, только и разговоров на посадах было, что о Божьих дарах да о грядущем Земском соборе. Люди прямо говорят: сам Господь князю Старицкому благоволит! Так что почва для Собора у тебя вспахана да удобрена, племяш. Сей — не хочу.

— Это славно. — Я искренне улыбнулся, чувствуя, как тяжелый камень падает с души. — Значит, не зря старались. А сама-то ты как, тетушка? Как тебе живется?

— Ох, и не спрашивай! — в сердцах махнула она рукой. — Спасу нет от этой… Нагой!

Я удивленно приподнял бровь:

— Ведет себя и вправду будто ровня нам… Даже голову не клонит, все фыркает…

Я слушал эти по-бабьи ворчливые жалобы, и на моем лице сама собой расплывалась широкая, искренняя улыбка.

— Не гневайся, тетушка, — мягко произнес я, накрывая ее сухую, унизанную перстнями ладонь своей. — Потерпи немного. Даю тебе твердое слово: как только Собор пройдет, я эту проблему решу. Ушлю Нагую куда-нибудь подальше с глаз твоих. Скажем… в Горицкий монастырь на Белоозеро. Там места глухие, комариные, самое то для смирения гордыни. А ее светлые покои тебе отдадим. Будешь полноправной хозяйкой.

Глаза тетки мстительно блеснули. Ей эта перспектива явно пришлась по душе.

— Хорошо. — Она довольно кивнула и, кряхтя, поднялась с лавки. Расправила тяжелые складки своей черной рясы. — Пойду я.

Она шагнула ко мне вплотную и размашисто перекрестила.

— Спаси и сохрани тебя Господь, Андреюшка. И помни, о чем мы толковали. Первым делом — отведчиков поставь. Чтоб ни глотка без их пробы! А как разберешься с этим, зови своего болтуна.

— И тебе всего доброго, тетушка. И спасибо за все, — искренне ответил я.

Тяжелая дубовая дверь за теткой закрылась, отсекая меня от политических интриг и монастырских дрязг. Я остался один в тишине кабинета. Начало дня выдалось тяжелым, жрать хотелось неимоверно.

— Эй, кто там! — крикнул я в приоткрытую дверь. — Накрывайте в малой трапезной! Да позовите ко мне дядю Олега, Елисея и Прокопа. Живо!

Спустя час малая трапезная палата, скрытая от посторонних глаз и ушей, наполнилась густым, дразнящим ароматом.

Стол, однако, был накрыт истинно княжеский, не терпящий суеты. Слуги бесшумно, стараясь не отсвечивать, метали на вышитую скатерть истекающую золотистым жиром стерляжью уху, блюда с жареными перепелами и тетеревами, пузатые кулебяки, в которых слоями томились мясо, рыба и грибы. В тяжелые кубки полился густой, выдержанный годами мед и терпкое, рубиновое вино.

Я же оглядел это пиршество, и в голове проскочили слова тетки о кравчем и отведчиках.

— Ну, — усмехнулся я, поднимая кубок. — За то, что живы будем!

Дядя Олег с удовольствием приложился к меду, крякнул, утер усы тыльной стороной ладони и, отломив здоровенный кусок горячего пирога, вдруг расхохотался. Да так, что чуть не поперхнулся.

— Ох, племяш, не могу… — выдавил он сквозь смех, утирая выступившую слезу. — Вспомнил тут. Вчера на Замоскворечье был, вся улица животы надорвала!

Елисей с Прокопом замерли с ложками над ухой, с интересом уставившись на дядю.

— Иноземцы, немчура, решили, значит, чистоту блюсти. Сунулись в нашу баню. — Дядя Олег снова зашелся смехом, его широкие плечи так и тряслись. — Говорят, разделись, залезли на полок. А банщик ковшиком на каменку плеснул, пару поддал, да с радостным рыком как начал их березовыми вениками охаживать!

Мы переглянулись, уже предчувствуя развязку, и на лицах заиграли улыбки.

— Так эти басурмане решили, что их в пыточную заманили! Заверещали на своем тарабарском, дверь с петель снесли и выскочили на улицу в чем мать родила! Голышом, красные как раки, орут, крестятся неумело! Двое с перепугу прямо в Москву-реку сиганули, а один в лужу свиную у кабака нырнул! Бабы на торгу со смеху чуть не померли, до сих пор судачат, какие у иноземцев… достоинства скромные!

Трапезная взорвалась хохотом.

Елисей сделал глоток меда и с усмешкой добавил:

— Басурмане дикий народ, наших обычаев не знают. А вот свои дураки — это беда страшнее. Вчера в Китай-городе сам видел, хоть в летопись заноси.

Он выдержал интригующую паузу.

— Улочка там есть одна, узкая да грязная, не разминуться. И надо же было такому случиться — въехали в нее с разных концов два молодых боярских сынка верхами. Столкнулись нос к носу. Ни объехать, ни развернуться. Одному назад надо. А уступить — значит честь уронить!

Елисей хмыкнул, покачав головой.

— Уперлись. Ни тот ни другой дорогу не дает. За сабли хватаются, друг на друга зенки пучат, орут: «Мой дед твоего деда на пиру обносил!» Так и просидели в седлах друг напротив друга… до самого вечера! Княже!

— Да ладно⁈ — не поверил Прокоп, отсмеявшись.

— Истинный крест! — Елисей развел руками. — Сидели бы и дальше, да только кони под ними устали стоять. А грязища там по колено. Кони их разом вздохнули, подогнули ноги, да и легли брюхом прямо в эту самую жижу, вместе с седоками! Пришлось вытаскивать потом за шкирки из лужи. Вылезли перемазанные с ног до головы, воняют как свиньи, кафтаны хоть выжимай… Зато честь родовую не уронили!

Тут уж я не выдержал. Запрокинув голову, я искренне, до слез, до колик в животе хохотал.

Поднял кубок и сделал глубокий глоток. Окинул взглядом малую трапезную. Дядя Олег, вытирающий слезы кулаком, Елисей, пытающийся продохнуть, и Прокоп, который с первого дня в этом мире со мной.

«Вот! И тетка мне сватает сестер этих кретинов! Да они страну в луже утопят, лишь бы не уступить» — промелькнуло в голове.

Когда отсмеялись и кубки опустели, я почувствовал, что мне нестерпимо нужен свежий воздух.

Поднялся из-за стола, на мне тут же скрестились их взгляды, я же просто махнул рукой и пошел на выход. Дядя тут же поспешил за мной.

Вышел на улицу, и в глаза ударило палящее июльское солнце. Я невольно зажмурился, подставляя лицо горячим лучам, и с наслаждением потянулся, разминая затекшую спину.

Спустившись во двор, я неспешно пошел мимо палат. Моя охрана, возглавляемая дядей, пристроилась следом, тактично держась на шаг позади, чтобы не нарушать мое уединение. Прогулка привела меня в небольшой сад, яблони тяжело клонились к земле под весом наливающихся соком плодов. Воздух здесь стоял густой, почти осязаемый, пьянящий. В нем причудливо смешались дурманящий медовый аромат цветущей липы, жар нагретого солнцем древнего белого камня Успенского собора, сухая дорожная пыль и теплый, уютный дух свежеиспеченного хлеба, тянущийся со стороны кормовых дворов.

Погуляв немного по саду, я двинулся дальше.

Кремль гудел, как растревоженный, но довольный муравейник, и я шел прямо сквозь эту мирную суету, жадно впитывая ее в себя. Навстречу пробежала стайка чумазых поварят, со смехом таща огромные плетеные корзины с зеленым луком и репой. У колодца звонко, на всю площадь, переругивались румяные сенные девки, то и дело со взвизгиванием плеская друг в друга студеной водой из ушатов. На завалинке у здания Разрядного приказа, разомлев от летней жары, откровенно дремал старый дьяк, надвинув шапку на самые брови. А чуть поодаль, в пыли, носилась ватага мальчишек — то ли боярских, то ли стрелецких сыновей. Они отчаянно лупили друг друга деревянными саблями, с азартом играя.