Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ) - Мордовцев Даниил Лукич - Страница 700

И она всею душою легкомысленно рвалась в этот грязный омут придворной жизни, хотя благоразумная свекровь и удерживала ее, справедливо опасаясь, что этот нечистый омут поглотит ветреную кокетку.

И действительно, свет, этот по наружности блестящий внешний свет, уже успел развратить ее. Разве такою пустою особою проявляется в своих полудетских «мемуарах» прелестная, скромная полечка, воспитанница благородной Рошшуар, когда-то оплакивавшая бедствие своей родины, несчастной Польши? Теперь уже она стала пустою, тщеславною кокеткой. Теперь уже она, кажется, забыла свою когда-то горячую, чистую детскую привязанность к Рошшуар, к этой редкой, с великой душей, молоденькой двадцатисемилетней монахине. Что же с нею станется при развращенном дворе? А она безумно рвалась туда.

И у нее нашлась поддержка. Это – старая тетка ее мужа, бывшая статс-дама испанской королевы, принцесса де Линь-Люксембург, занимавшая теперь апартаменты в тюильрийском дворце. А чтобы попасть ко двору в Версаль, и главное, получить там так называемый tabouret, особое мес-то в собрании королевских гостей, надо было иметь высокий ранг, выше ранга простого принца. А этот ранг имел ее очаровательный свекор, как испанский гранд.

Теперь оставалось только уломать мужа. Но чего не сделает женская настойчивость! И Елена начала судить мужа… Бедный Шарль знал, что роскошная жизнь при дворе, туалеты, новые бриллианты, экипажи – чистый разор, и все же повиновался, покорился ежедневным приставаниям жены, о чем и сообщил отцу, который в то время по обыкновению болтался в Версале, играя всевозможные роли и благородного придворного шута, и записного льстеца, и остряка, и куплетиста, и карточного, и бильярдного податливого партнера.

«Не правда ли, мой милый Шарль, – писал принц де Линь по этому поводу сыну, – не правда ли, что женитьба – великая глупость?»

И затем говорит, что только дураки не пользуются случаем попасть ко двору.

«У тебя же, – говорит, – такая прелестная маленькая женушка, которая, не опозорив тебя, peat etre la maitresse…»

Вот и понимайте мораль придворных…

«Твой дядя, – пишет он дальше, – виленский епископ, уверен, что мы, вы (он говорит сыну то «вы», то «ты») – вы и я, мы когда-нибудь сделаемся польскими королями, желает, чтобы мы имели l'indigenat – право считаться туземцем в Польше. И мы найдем l'indigenat».

Еще дальше этот говорун пишет: «Нашей тетке в Тюильри (это все та же принцесса де Линь-Люксембург) пришла фантазия, чтобы ваша жена получила tabouret, и я поэтому уступаю вам мое испанское грандство (grandezza). Я уже писал об этом испанскому королю и его министру (иностранных дел), а также говорил с посланником (испанским)».

Для приезда во дворец принц де Линь уступал молодым свою парадную карету, которая обыкновенно останавливается у тех ворот дворца, где отведено место для стоянки карет испанских грандов.

В P. S. к письму, выдержки из которого приведены выше, принц говорит: «Я уже имею в голове боскет для моего Шарля, фонарь, который будет носить имя Елены, и колыбель для их детей. Всем этим я займусь, когда возвращусь из Версаля, чтобы сказать вам tutti quanti, что я люблю вас и от всего моего сердца».

И как было Елене не любить этого милейшего свекорка, который всех очаровывал собою, хотя, в сущности, был порядочный нахал, но нахал блестящий, высокообразованный и отличный стилист.

Потемкин, достаточно присмотревшийся к нему за время нахождения блестящего свекра Елены в русской армии, сообщая о нем Екатерине, говорит: «Принц де Линь как ветряная мельница: у него я то Терцет, то Ахиллес».

А императрица Екатерина, характеризуя императора Иосифа II, так отзывается и об императоре и о принце де Лине: «Все вижу и слышу, хотя не бегаю, как император. Он много читал и имеет сведения, но, будучи строг против самого себя, требует от всех неутомимости и невозможного совершенства; не знает русской пословицы: мешать дело с бездельем; двух бунтов был причиною. Тяжел в разговорах. Prince de Ligne, cachant sous sa frivolite le philosophe plus profont et ayant le coup d'oeil juste, его перевертывает».

Глава девятнадцатая. К «новой жизни»

Принц де Линь не шутил, говоря своему сыну, что они должны отправиться в Польшу искать l 'indigenat, права считаться польскими туземцами, чтоб участвовать в выборах королей и самим попасть в короли Речи Посполитой. Этого требовали интересы его семейства. Принц Шарль, женившись на вельможной польке, в приданое за нею получил вместо наличных денег ценные бумаги, которые, как он надеялся, русский двор должен будет обратить в деньга.

Но это был только предлог, отвод глаз. Цель была политическая, что и обнаружится впоследствии. На отвод глаз и употребляли принца де Линя, который был мастер заговаривать зубы…

И вот в июне 1780 года оба принца отправились через Вену (непременно через Вену, чтоб там пошептаться с кем следует…), через Прагу, Берлин (тут надо было заговорить зубы), Петербург (тут окончательно перешептаться), через Варшаву, Краков, где у принца были дела, на Могиляны, имение Елены, а оттуда во Львов и Брюнн, «где я был влюблен», – прибавляет принц-повеса.

«Я, – говорит он в одном из бесчисленных своих писаний, – забыл сказать, что в Париже, в улице Бурбон, у герцогини Полиньяк (в нее-то и был влюблен повеса), которая отправлялась в Брюнн родить и у которой я обедал вместе с королевой, я обещал к ней приехать на возвратном пути, через шесть месяцев, в тот самый час, в который с нею расстался».

Сумма, за получением которой принц де Линь ехал в Петербург и на которую имела право Елена, как владетельница конфискованных Россиею ее имений в Польше, составляла 400 тысяч рублей. Но это был только благовидный предлог, под которым скрывалась политическая цель устроить союз Австрии с Россией, для чего Екатерина и имела уже свидание с Иосифом II в Могилеве. Из Вены принц де Линь и вез в Петербург необходимые инструкции.

По пути из Вены в Петербург оба принца, отец и сын, заехали в Берлин («заговорить зубы» прусскому королю), где и были очень любезно приняты Фридрихом II. Увидев принца Шарля, король удивился, что он такой уже большой.

– Да он уже, ваше величество, с год как женат, – сказал принц де Линь.

– Смею ли узнать, на ком? – спросил Фридрих.

– На польке, на княжне Масальской.

– Как! На Масальской!.. Да знаете ли вы, что сделала ее бабушка?

– Нет, ваше величество, – отвечал принц Шарль.

– Она открыла огонь по батареям Данцига, когда осаждали этот город. Она стреляла и приказывала стрелять, и защищалась в то время, когда ее отряд, потеряв голову, только и думал о том, чтоб сдаться.

– Какой ее отряд, ваше величество? – спросил принц де Линь.

– Отряд ее мужа.

– Я узнаю польку! – воскликнул принц де Линь. – Впрочем, женщин совсем нельзя понять, сильны и слабы в одно и то же время, скромные и хитрые, они способны на все – и на великое и на низкое.

Однажды, в разговоре с королем, когда бесконечные разглагольствования Фридриха надоели принцу де Линю, он с умыслом схватил томик Вергилия.

– Какой великий поэт, sire, и какой плохой садовник, – сказал он, чтоб отвлечь короля от скучного разговора.

– Кому вы это говорите! – воскликнул Фридрих. – Не я ли хотел сажать, сеять, пахать, мотыжить с «Георгиками» в руках!

– Что же, sire, удалось?

Король махнул рукой и засмеялся.

– «Но, мосье, – сказал мне садовник, который не узнал меня, – вы – дурак, и книга ваша – дурацкая! Разве так работают?» Это я-то дурак!

Принц де Линь на лице своем плутовато выразил, что перед ним – величайший гений.

– А, мой бог! – продолжал Фридрих. – Какой здесь климат!.. Верите ли, Бог и солнце отказывают мне во всем. Видите мои бедные померанцы, мои оливы, мои лимонные деревья? Все это умирает от голода.

– А лавры, которые густо осеняют вас здесь?

Фридрих подарил льстеца невыразимой гримасой, которая означала очаровательную улыбку.