Безумцы (ЛП) - Баллард Джеймс Грэм - Страница 2

Именно эту ошибку и совершил Грегори. Сбежав в Европу, на родину психиатрии, с надеждой найти там бо́льшую терпимость, он, с шестью другими эмигрантами-аналитиками, открыл в Париже подпольную клинику. Пять лет они работали вполне успешно, пока не вскрылось, что одна из пациенток, высокая, нескладная девушка с психогенным заиканием, — это Мюриель Бортман, дочь Президента Объединенного мира. Все закончилось трагически — в клинику нагрянула полиция, а после смерти пациентки показательный и больше напоминающий шоу суд с бесконечными демонстрациями использования электроконвульсаторов, показом фильмов об инсулиновой коме и свидетельствами бесчисленных выловленных в закоулках параноиков, завершился вынесением приговора. Три года.

И вот теперь он вышел наконец на свободу и, вложив сбережения в «ягуар», бежал из Европы, оставляя тюремные воспоминания на пустынных хайвеях Северной Африки. Меньше всего Грегори хотел новых проблем.

— Я бы помог, — сказал он девушке, — но риск слишком велик. Вашей подруге остается одно: постараться договориться с собой.

Девушка раздраженно пожевала губу.

— Не думаю, что у нее получится. Но все равно спасибо, доктор.

Три часа они сидели молча в летящей по трассе машине. Потом впереди, вдоль долгого изгиба бухты, появились огни Тобрука.

— Сейчас два часа ночи, — сказал Грегори. — Здесь есть мотель. Утром я вас заберу.

После того как они разошлись по комнатам, он осторожно вернулся к столу администратора и перерегистрировался в новое шале.

Грегори уже уснул, а Кэрол Стерджон все ходила по веранде, шепча его имя.

После завтрака, возвратившись с моря, он увидел во дворе большую машину Объединенного мира и санитаров с носилками.

Высокий полковник ливийской полиции, прислонившись к «ягуару», постукивал кожаной дубинкой по ветровому стеклу.

— А, доктор Грегори. Доброе утро. — Он указал на автомобиль скорой помощи: — Ужасная трагедия. Такая красивая девушка.

Грегори застыл как вкопанный и лишь усилием воли удержался на месте — первым порывом было подбежать к машине и поднять простыню. Лишь полковничья форма да тысячи утренних и вечерних проверок удержали его на месте.

— Я — Грегори, да. — В горле как будто застрял ком пыли. — Она мертва?

Полковник провел палкой по шее.

— От уха до уха. Должно быть, нашла старое лезвие в ванной. Около трех часов ночи. — Махнув дубинкой, он направился к шале Грегори. Доктор проследовал за ним и неуверенно остановился у кровати.

— Я в это время спал. Портье может подтвердить.

— Разумеется. — Полковник окинул взглядом разложенные на покрывале вещи, небрежно тронул черную медицинскую сумку.

— Она просила вас о помощи? Помощи с личными проблемами?

— Не напрямую. Хотя и намекнула. Похоже, была немного не в себе.

— Бедняжка. — Полковник сочувственно опустил голову. — Ее отец — первый секретарь в каирском посольстве, в некотором смысле тиран. Вы, американцы, очень строги по отношению к своим детям. Твердая рука нужна, да, но понимание ничего не стоит. Согласны? Она боялась его, поэтому и сбежала из Американского госпиталя. Мое дело — предоставить властям объяснение случившегося. Если бы я знал, что беспокоило ее на самом деле… вы ведь, конечно, помогли ей чем только могли?

Грегори покачал головой:

— Нет, полковник, я ничего для нее не сделал. Я вообще отказался обсуждать с ней ее проблемы. — Он натянуто улыбнулся полицейскому. — Не хотелось бы повторять одну и ту же ошибку, понимаете?

Секунду-другую полковник задумчиво смотрел на него.

— Разумное решение, доктор. Но вы меня удивляете. Люди вашей профессии считают себя призванными нести ответ только перед высшей властью. Или эти идеалы так легко отбросить?

— У меня была большая практика. — Он кивнул полковнику и начал собирать вещи; полицейский козырнул и вышел во двор.

Через полчаса Грегори уже мчался по дороге в Бенгази, держа «ягуар» на 100 милях в час, сжигая напряжение и злость в бешеном порыве скорости. Проведя на свободе всего лишь десять дней, он снова вляпался и теперь мучился из-за угрызений совести, потому что отказал в помощи человеку, который отчаянно в ней нуждался. Он мог бы принести ей облегчение, но отвел руку помощи из-за безумных наказаний. Убрать следовало не только идиотский закон, но и тех, кто его навязал, — Бортмана и его приятелей-олигархов.

Грегори поморщился, представив холодное восковое лицо Бортмана, обращающегося к Мировому сенату в Лейк-Саксесс с требованием ужесточения наказания для преступников-психопатов. Этот деятель ничем не отличался от инквизиторов XIV века, и его бюрократический пуританизм прикрывал две истинные одержимости: грязь и смерть. В любом здоровом обществе Бортмана навсегда посадили бы под замок или провели ему полный лифтинг мозга.

Пусть не напрямую, именно Бортман нес ответственность за смерть Кэрол Стерджон и был виновен так же, как если бы лично вложил ей в руку бритвенное лезвие.

После Ливии — Тунис. Грегори мчался по береговой дороге, не сбрасывая скорости, оставляя справа сияющее, как расплавившееся зеркало, море, избегая больших городов по возможности. К счастью, дела здесь обстояли получше, чем в Европе. Психотики шатались по окраинным паркам, воздерживаясь от магазинных краж и стараясь не причинять никому неприятностей — разве что забредали порой на кофейные террасы да стучали по ночам в двери отелей.

В Алжире он провел три дня в отеле «Хилтон» — поставил новый мотор и разыскал Филиппа Калундборга, старого коллегу по Торонто, работающего теперь в детской больнице Всемирной организации здоровья.

За третьим графином бургундского Грегори рассказал приятелю о Кэрол Стерджон.

— Это абсурдно, но я чувствую свою вину перед ней. Самоубийство — акт в высшей степени суггестивный, а я напомнил ей о смерти Мюриель Бортман. Черт возьми, мог бы дать самый общий совет, что-то такое, что предложил бы любой разумный непрофессионал!

— Опасно. И, конечно, ты правильно поступил, — заверил его Филипп. — После трех лет заключения кто бы взялся действовать иначе?

Грегори посмотрел через террасу на поток машин, мчащихся по залитым неоновыми отблесками мостовым. Нищие, сидевшие вдоль тротуара, клянчили у прохожих мелочь.

— Филипп, ты не представляешь, какой стала Европа. По меньшей мере пять процентов населения нуждаются в стационарном уходе. Поверь, мне страшно уезжать в Америку. В одном только Нью-Йорке с крыш прыгают примерно десять человек в день. Мир превращается в сумасшедший дом, одна половинка общества тайно торжествует, наблюдая страдания другой. Многие просто не сознают, по какую сторону решетки находятся. Тебе легче. Здесь традиции другие.

Калундборг согласно кивнул:

— Твоя правда. В деревнях центральной части страны веками придерживаются стандартной практики ослеплять шизофреников и выставлять их напоказ в клетке. Несправедливость распространена столь широко, что терпимость постепенно вырабатывается ко всем ее формам без разбора.

Молодой мужчина, высокий и чернобородый, в линялых хлопчатобумажных слаксах и пляжных сандалиях, прошел через террасу и положил руки на их столик. Глаза глубоко прятались подо лбом, вокруг губ темнели коричневые пятна, выдавая отравление.

— Кристиан! — сердито выдохнул Калундборг и, беспомощно пожав плечами, с тихим вздохом раздражения повернулся к юноше. — Мой дорогой, это продолжается слишком долго! Я не могу тебе помочь. И не проси, это бесполезно.

Молодой человек терпеливо кивнул.

— Дело в Мари, — произнес он негромким грубоватым голосом. — Я не в состоянии ее контролировать. Боюсь, она может сделать что-то с ребенком. Вы же знаете, послеродовая абстиненция…

— Чепуха! Я же не идиот. Ребенку почти три года. Если Мари дошла до нервного истощения, то это из-за тебя. Поверь, я не стал бы помогать, даже если бы получил на то разрешение. Ты должен излечиться самостоятельно, а иначе — крышка. У тебя уже хроническая зависимость. Вот и доктор Грегори может подтвердить.