Последние дни шахского Ирана. Глазами корреспондента ТАСС - Крутихин Михаил - Страница 9

Всеобщая политическая забастовка — это еще и уличные шествия, и в этот день они особенно многолюдны. Только в Исфахане, если верить сообщениям с мест (часто с преувеличенной численностью), в них приняли участие почти полмиллиона человек, в Хамадане — 150 000. В Тебризе демонстранты подожгли здания американского и турецкого консульств, в Сари — мэрию. В Ширазе взорвали лучший кинотеатр города. В Торбет-Хейдарие жители штурмом захватили полицейский участок и тюрьму при нем, освободив заключенных, хотя и потеряли 15 человек убитыми и 27 ранеными.

Данные о жертвах столкновений с силами правопорядка растут изо дня в день. Но события, происходившие в этот день в Мешхеде, заставили ужаснуться даже военные власти, которые попытались как-то оправдаться по радио, обвинив горожан в немыслимой жестокости.

Попытки мешхедской полиции, жандармерии и войск разогнать сегодняшнюю демонстрацию провалились, и началось прямо-таки восстание. Безоружные горожане захватили четыре полицейских участка и начали разыскивать известных сотрудников охранки, а также штатных и добровольных осведомителей САВАК и вешать их на фонарных столбах. Нескольких пойманных стукачей толпа просто разорвала на куски — отнюдь не в переносном смысле.

На сторону восставших перешли до сотни солдат с оружием, начались уличные бои. Военный комендант в отчаянии принял решение вывести на улицы танки, но накал страстей был такой, что под гусеницы 52-тонных «чифтейнов» с криком: «Смерть шаху!» люди стали бросаться сами. По непроверенным сведениям, на одной только площади перед бронзовой статуей шаха было раздавлено до двухсот человек. Центр Мешхеда пострадал от огня и танковых орудий, но восставшим удалось поджечь два танка.

Темпы перерастания уличных шествий в настоящую революцию поражали. Уникальным явлением стало единство самых разных слоев общества и политических сил, осознание каждым участником личной ответственности за успех разгоревшегося восстания. Революцию совершали не отдельные политические партии, располагавшие сотней-другой тысяч сторонников, а обширные массы, почти все жители Ирана, где долгие годы подавлялась всякая политическая деятельность и практически не существовало организованных и готовых к выступлению политических сил.

По всей стране на демонстрации и митинги одновременно выходило по 10–12 миллионов человек, то есть треть населения, и авторы издававшихся на Западе книг, где иранцы были представлены как по-восточному ленивые эгоисты, столкнулись с явлением, никак не укладывавшимся в рамки высокомерных суждений. Эти «эгоисты» и «лентяи» кидались на цепи стрелявших залпами солдат и под танки, не защищая свою собственность или даже семью, а сознательно принося себя в жертву борьбе за освобождение страны от тирании.

В разгар революционного движения в Иране зародились зачатки органов народной власти — советы и комитеты. Как раз 30 декабря поступили сообщения о том, что на каспийском побережье в курортном городке Рамсар молодежь организовала самодеятельную группу охраны порядка, а в деревнях провинций Гилян и Мазендеран комитеты крестьян взялись за передел земли в крупных аграрных хозяйствах. В Амоле местный совет решил проводить всеобщую забастовку регулярно по понедельникам. Создавать местное самоуправление, не подчиняющееся шахским властям и порядкам, начали на всем севере Ирана, всегда славившемся революционными традициями (достаточно вспомнить движение дженгелийцев в начале ХХ века).

А на юге в этот момент шла борьба вокруг нефтепромыслов. Генерал-губернатор Хузестана удовлетворил главные требования бастующих нефтяников: ответственность за охрану промыслов и предприятий Иранской национальной нефтяной компании вновь возложена на самих служащих вместо солдат, войска покинули территорию охраняемых объектов. Военным пришлось освободить всех работников ИННК, брошенных за решетку по закону о военном положении. Но забастовка не закончилась, хотя на юг прибыла присланная аятоллой Хомейни делегация во главе с Мехди Базарганом, чтобы наладить снабжение страны топливом, гарантируя в то же время запрет на экспорт нефти.

Базарган как нельзя лучше подходил для такой миссии: давний критик шахского режима, он возглавлял ИННК сразу после национализации иранской нефтяной промышленности правительством Мохаммада Мосаддыка в 1952 году. Но встретили его на юге, мягко говоря, сдержанно, и переговоры с представителями забастовщиков немедленного результата не принесли, если судить по продолжавшемуся еще долгие недели топливному кризису.

О том, какой удар наносили рабочие юга шахскому режиму, лишая его доходов от продажи нефти, говорит сказочная сумма: 22 миллиарда долларов Иран получал ежегодно от нефтяного экспорта.

По уровню добычи нефти он отставал только от СССР, США и Саудовской Аравии. Именно эти доходы дали шаху возможность накупить уйму дорогостоящего военного снаряжения, начать строительство первой атомной электростанции, обзавестись ультрасовременным электронным оборудованием. Но именно эти доходы, вскружившие шаху голову, и сделали страну страшно уязвимой, а не самодостаточной, как мечталось монарху.

«Зачем нам развивать аграрный сектор? — спрашивал бывший министр сельского хозяйства Мансур Рухани. — Денег хватит, купим все, что потребуется, за границей». Открывавшиеся с помпой промышленные предприятия часто становились сборочными цехами западных компаний, а экономика Ирана, опиравшаяся исключительно на поступления от нефтяного экспорта, стала однобокой и уязвимой.

Нефтяники бастовали, поставив всю эту неустойчивую экономику на грань краха или даже отправив ее за эту грань. Люди в северных и центральных провинциях столкнулись с перспективой голодного замерзания. В иные зимние дни в Тегеране выпадает за ночь полуметровый слой снега, а дороги в горах и предгорьях становятся непроезжими. Без колесных цепей в верхние, северные районы иранской столицы попросту не въехать.

Очереди у бензоколонок, где продают и газойль для отопления, и керосин для примусов (о газе уже давно не слышно, и все пункты по обмену газовых баллонов закрыты на замок), не становятся короче, несмотря на безнадежность ожидания. Сквозь ручки канистр, бидонов и пластиковых бочонков пропускается длинная веревка, чтобы никто не мог влезть со своей емкостью без очереди. Дежурят в основном старые женщины и дети. Греются у костра, прячутся под зонтиками от мокрого снега и ветра. В одной такой очереди вижу сценку: двое бородатых мужчин носят вдоль вереницы людей Коран и заставляют на нем поклясться, что в доме у них действительно не осталось топлива. Так пытаются бороться со спекуляцией.

Но спекуляция все равно процветает. Соблазну нажиться на трудностях поддаются даже блюстители порядка. Полицейский офицер в участке рядом с железнодорожным вокзалом скопил у себя столько бензина для продажи, что в один прекрасный день весь участок взлетел на воздух. Погиб сам спекулянт, продававший бензин по десятикратной цене, пострадали несколько полицейских.

Однако настроения в очередях далеки от упадочнических. Никто и слова не скажет в защиту шаха. Проклинают его, шахских друзей и покровителей-американцев, генералов, САВАК, и все готовы терпеть любые тяготы и поддержать забастовку нефтяников. На улице Тахте-Тавус («Павлиний трон») вижу надпись на стене: «Лучше умереть от голода и холода, чем от пыток в застенках мясника Пехлеви!»

Шах в это время начал разработанную им с помощью советников операцию. Он снова позвал Шапура Бахтияра и уже официально поручил ему сформировать правительство, пообещав покинуть страну и предоставить премьеру всю полноту власти. Бахтияр согласился, и шах вызвал председателей обеих палат парламента, проинформировав их о своем решении.

Как только по радио объявили о новом премьер-министре, руководство Национального фронта исключило Бахтияра из состава этой организации и всех ее органов. Об этом сообщили по телефону всем иностранным корреспондентам, а на улицах была быстро расклеена листовка с коротким текстом решения.