Последние дни шахского Ирана. Глазами корреспондента ТАСС - Крутихин Михаил - Страница 5

26 декабря 1978 года

Настоящие впечатления начались утром, когда напарник повез меня в посольство представляться. Не успели мы выехать из своего переулка с красивым названием Дарья-йе Нур («Море света»), как машина попала в затор. Движению мешали группы парней, которые весело и как-то по-деловому набрасывали на проезжую часть строительный мусор и подсовывали под «дворники» на ветровых стеклах написанные от руки листовки.

Совсем еще мальчишка прикрепил самодельную листовку и нам, а сам отскочил за спины приятелей и стал наблюдать за нашей реакцией. На листке бумаги синим толстым фломастером было выведено интернациональное — Yankee Go Home.

Город был совсем не таков, каким он мне помнился. Но разницу в восприятии создавали отнюдь не возведенные за последние годы мосты-путепроводы на центральных улицах и не новые роскошные магазины и банки. Нет, Тегеран хотел сказать мне другое: изменились мои обитатели, всегда по-восточному вежливые, спокойные и весьма меркантильные. Мостовые — в пятнах от костров из автопокрышек. Кучи нарочно наваленного мусора, а кое-где — обгорелые скелеты гостиниц и кинотеатров, разгромленная станция техобслуживания. И патрули солдат на перекрестках.

Зеркальные магазинные витрины забраны новенькими частыми решетками. Большинство лавок закрыты. Возле АЗС и пунктов продажи и обмена газовых баллонов — длинные очереди. Машин непривычно мало.

После обязательного визита в посольство началась работа. Москва ждала информацию.

Советский журналист — сеятель лживой пропаганды. Это клише я слышал очень часто. Я проработал в ТАСС двадцать лет с перерывом на аспирантуру и думаю, что мне здорово повезло с выбором честной профессии. Я не оговорился: именно честной.

При большевиках в «идеологических» организациях остаться порядочным человеком было сложно. Тогда требовалась либо абсолютная зашоренность коммунистическими идеями, либо циничная беспринципность.

Мне удалось, полагаю, максимально сократить вред от моей деятельности. Работая журналистом за границей, я должен был отсылать в Москву не пропаганду, а правдивую информацию да еще и аналитические записки, основанные на собственном мнении. Другое дело, что в печать из этого потока попадало не больше 25 процентов, а остальное пряталось в вестниках «для служебного пользования» или еще более закрытых изданиях.

В таких условиях можно было освещать гражданскую войну в Ливане или иранскую революцию, оставаясь при этом в целом объективным репортером. Именно «в целом», потому что последующий отбор информации для печати московскими редакторами предполагал известную ангажированность.

Получать правдивые сведения о происходящем в городе, не говоря уже обо всей стране, было непросто. Газеты не выходили. Радио и телевидение, где сотрудники тоже бастовали, вели передачи силами нескольких штрейкбрехеров и офицеров в штатском. О достоверности их информации говорить не приходилось. Источниками большинства отсылаемых в Москву материалов часто становились беседы на улицах, телефонные звонки иранским знакомым, пресс-конференции и интервью в разных организациях и ведомствах, обмен сведениями с коллегами-журналистами, а иногда и со шпионами, работавшими под прикрытием в советском посольстве и таких советских учреждениях, как Культурный центр, Больница Советского Красного Креста, «Аэрофлот», Агентство печати «Новости», РусИранБанк и так далее.

Очень помогали листовки многочисленных организаций и групп. Эти «издания» во множестве появлялись каждый день на стенах, несмотря на запреты военных властей.

Тегеранские стены во время выступлений против шаха и на долгое время после его свержения превратились в уникальное средство пропаганды и агитации. Не оставалось нетронутого места на поверхности заборов, ворот, мраморных и кирпичных стен, а краски — особенно в аэрозольной упаковке — стали дефицитом. Писали все и обо всем. Чаще всего был виден лозунг, под которым и шло народное движение: «Марг бар шах!» («Смерть шаху!»). Нередко слово «шах» изображали вверх тормашками в знак ненависти и презрения.

Много позже иранский литературный журнал «Наме-йе нур» опубликует большое исследование этих надписей, и в Тегеране пройдет не одна выставка фотографий революционных граффити. Пока же, в декабре семьдесят восьмого, они — не только оригинальная живописная черта иранской столицы. В такой форме выплескиваются наружу настроения масс.

Здесь и короткие сообщения вроде: «Вчера на площади Сепах солдаты расстреляли 17 человек», и призыв к развитию революции: «За шахом — очередь Америки!» Вот надпись на мусорном контейнере: «Место САВАК», на урне — «Шахница». Меткие хлесткие двустишия, лозунги, обвинения, вопли ненависти — все было на этих улицах.

Помимо наглядной агитации хватало и событий. Пока мы были в посольстве, кое-где снова началась стрельба, продолжавшаяся часа три. Ядром для пары стихийных митингов стали очереди за керосином и газом. На улице генерала Захеди группа молодых ребят подожгла какой-то дом и грузовик. Солдаты снова разгоняли толпы гранатами со слезоточивым газом и выстрелами в воздух.

По слухам, в нескольких местах агенты САВАК в штатском открывали огонь по людям на улице с балконов и крыш. Несколько пуль попали в помещение в здании министерства науки и высшего образования, где в это время проходила сидячая демонстрация-забастовка ректоров и деканов столичных вузов. Там случайно был убит молодой профессор Тегеранского политехнического института Камран Неджатоллахи (его именем новые иранские власти назовут впоследствии одну из улиц).

Волнения продолжаются не только в Тегеране. Второй день в городке Шахпур около турецкой границы идут настоящие уличные бои. Жители разгромили восемь отделений банков, кинотеатр, помещения комиссии по борьбе с неграмотностью и палату ремесленных гильдий. Вспышка насилия была вызвана провокацией сторонников режима: наняв банду из числа крестьян близлежащей деревни Ахранджан, они учинили дебош в здании городской женской школы, откуда ранее начинались некоторые демонстрации оппозиционеров. В городе возникли пожары. Сообщили о восьми раненых.

Кстати, сельские жители, если и принимали участие в волнениях, то только на стороне властей. Их подвозили в города на автобусах, чтобы устраивать погромы и избивать демонстрантов. Почвы для революционных настроений в иранской деревне не было. Феодальный уклад исчез в результате шахской «Белой революции», бывшие батраки переселились в города и стали там люмпенами, а на земле во многих местах остался относительно немногочисленный персонал крупных механизированных хозяйств.

Попытки некоторых советских историков представить свержение шаха как «рабоче-крестьянскую революцию» критики не выдерживают. Да и рабочий класс примкнул к восстанию только когда бастующие служащие банков перестали переводить на предприятия деньги на зарплату.

Пятнадцать раненых насчитали в этот день среди участников демонстраций в курдском городе Сенендедж. В Мешхеде убит полицейский регулировщик уличного движения. Шествия состоялись в Тебризе, Секкезе и Кермане. Не прекращаются и забастовки.

А в Тегеране начались заседания специальной сенатской комиссии. Единственным результатом прений стало решение послать в провинции делегации для выяснения обстановки. Забегая вперед, скажу, что никакие делегации никуда не поехали.

Между тем с юга на столицу и северные регионы Ирана надвигается топливный голод. Рабочие промыслов и нефтеперерабатывающих заводов возобновили забастовки. Вместо прежних шести миллионов баррелей в сутки добыча нефти упала до 1,7 миллиона. Генерал-губернатор провинции Хузестан, где расположено большинство месторождений, в радиообращении призвал нефтяников подумать о судьбе жителей севера, которые могут жестоко пострадать из-за отсутствия топлива в зимнее время.