Второй шанс в мире магии (СИ) - Хорошев Антон - Страница 1

Антон Хорошев

Второй шанс в мире магии

Книга 1

Второй шанс в мире магии

Артём Волков умер в двадцать семь. Глупо, обидно, на пешеходном переходе.

Кассир из Москвы, который прожил жизнь на автопилоте и не оставил после себя ничего — кроме пустой квартиры и несохранённой партии в Divinity.

Он очнулся в теле новорождённого. В мире, где магия — реальна, а за одарёнными детьми охотится могущественный Орден.

У него — взрослый разум, тысячи часов в RPG и дар, которого не было ни у кого за последние сто лет.

У мира — свои правила.

Он собирается их переписать.

Глава 1: Крик во тьме

Смена закончилась в десять.

Артём стянул бейджик, сунул его в карман куртки и толкнул заднюю дверь магазина. Морозный воздух ударил в лицо. Февраль. Москва. Минус восемнадцать, если верить телефону.

Наушники — в уши. Плейлист — на шаффл. Первый трек — что-то тяжёлое, гитарное, с хриплым вокалом. Нормально. Под это хорошо идти.

Он шёл.

Вдоль закрытых ларьков. Мимо автобусной остановки, пустой в такой час. Через дворы, где фонари горели через один — экономия бюджета или просто никому не было дела. Привычный маршрут. Двадцать минут до дома, если не тормозить.

Артём не тормозил.

Двадцать семь лет. Кассир в продуктовом. Однушка на окраине — тридцать квадратов, из которых пять занимает кухня, а ещё два — шкаф, который он не может заставить себя разобрать. Мать умерла, когда ему было пятнадцать. Рак. Быстрый, жадный, безжалостный — четыре месяца от диагноза до конца. Отца он не знал. Бабушка дотянула до его совершеннолетия, оставила квартиру в Подольске — он её продал — и купил эту однушку.

Друзья? Были. В школе. Потом рассосались, как это бывает, — кто-то уехал, кто-то женился, кто-то просто перестал отвечать. Артём не винил их. Он и сам не звонил.

Девушка? Была. Лена. Два года назад. Полгода вместе, а потом она сказала:

«Тём, ты нормальный, просто… я не чувствую, что ты тут. Ты как будто в другом месте всё время». Она была права. Он был в другом месте.

Он был в играх.

«The Witcher», «Dark Souls», «Skyrim», «Baldur's Gate», «Elden Ring» — и ещё сотня, и ещё тысяча часов, слитых в экраны, в квесты, в прокачку, в миры, которые отзывались ярче, чем этот. В играх всё имело смысл. У каждого действия — последствие. У каждого выбора — вес. Там можно было стать кем-то. Рыцарем.

Магом. Убийцей драконов. Спасителем мира.

Здесь он был кассиром.

Пятница. Вечер. Впереди — два выходных. Он уже знал, как проведёт их: закажет пиццу, откроет новое прохождение — на этот раз «Divinity: Original Sin 2», кооп-режим, за одного, потому что играть не с кем, — и выпадет из реальности до понедельника.

Нормальный план. Честный. Без иллюзий.

Перекрёсток.

Он достал телефон — проверить, сколько до дома. Карта показала четырнадцать минут. Наушники играли что-то ритмичное. Ноги несли сами. Он ступил на дорогу.

Светофор он не посмотрел.

Потом был звук. Не гудок — что-то более плотное. Рёв двигателя. Визг тормозов на обледеневшем асфальте. Звук, который тело узнаёт раньше, чем мозг.

Артём поднял голову.

Фары. Белые. Огромные. Близко. Очень близко. Грузовик — здоровый, промышленный, явно вылетевший на красный. Или он вылетел на красный.

Неважно. Уже неважно.

Удар.

Нет. Не удар. Удар — это когда кулаком в стену. Это — другое. Это когда мир складывается пополам, и ты — линия сгиба. Короткая, ослепительная вспышка — не боль, а информация: твоё тело сломано. Всё. Целиком.

Потом — асфальт. Холодный. Мокрый. Лицо прижато к нему. Один наушник выпал. Музыка играла — далёкая, нелепая. Из оставшегося наушника кто-то хрипел о том, что никогда не сдастся.

Артём попытался вдохнуть. Не получилось. Попробовал ещё раз. Не получилось.

Где-то кричали люди. Где-то визжали тормоза — второй раз? Третий?

Он подумал: «Вот и всё».

И это было обидно. Не страшно — обидно. Двадцать семь лет. Ничего не сделал.

Ничего не оставил. Никто не заплачет. Может, коллеги повздыхают на планёрке:

«Слышали, Волков того…» И через неделю забудут. Его квартиру вскроет участковый через месяц — по запаху, наверное. Нет. Мысли — дурацкие, мелкие, бессмысленные. Но других не было.

Потом мысли кончились.

Темнота.

Не чёрная. Не та темнота, когда закрываешь глаза — за веками всегда есть что-то: отсветы, мушки, фосфены. Эта — другая. Абсолютная. Без верха и низа. Без объёма и плоскости. Без времени.

Он был в ней.

Или — он был ею.

Нет тела. Нет дыхания. Нет сердцебиения. Только сознание — голое, ободранное, как оголённый провод. Он думал — значит, существовал. Но существовал как что? Где?

Страх пришёл не сразу. Сначала — удивление. Потом — любопытство. Потом — нарастающий, сжимающий, удушающий ужас. Он пытался кричать — но у него не было рта. Пытался двигаться — но у него не было тела. Пытался открыть глаза — но у него не было глаз.

Сколько это продолжалось? Секунду? Год? Вечность?

Он не знал. Время здесь не существовало.

А потом — свет.

Не мягкий. Не тёплый. Резкий, грубый, слепящий. Он ударил по сознанию как ведро ледяной воды. И одновременно — давление. Со всех сторон. Что-то сжимало его, выталкивало, проталкивало через пространство, которое было слишком тесным для него.

Боль. Настоящая, физическая, чудовищная. Но не его — не та, которую он знал.

Другая. Новая. Как будто всё тело — сплошной синяк, и его выжимают через трубу.

Звуки. Приглушённые, далёкие. Голоса. Женский — высокий, хриплый, на грани крика. Мужской — низкий, тревожный. Ещё один женский — властный, командный.

Он не понимал ни слова.

Последний толчок — и давление исчезло. Холод. Воздух обжёг — не лёгкие, а… что? Он не мог понять. Всё было неправильно. Всё было слишком большим, слишком громким, слишком ярким.

И тогда он закричал.

Не потому что решил. Тело сделало это само — рефлекс, базовый, животный, неконтролируемый. Крик вырвался из горла, которое он не узнавал, — тонкий, пронзительный, младенческий.

Нет.

Нет, нет, нет, нет, нет.

Его подняли. Огромные руки — или руки нормального размера, а он… маленький? Руки были тёплые, мокрые. Его прижали к чему-то мягкому. Кожа.

Чужая кожа. Запах — пот, кровь, молоко. Под ухом — стук сердца. Чужого.

Быстрый. Измученный. Счастливый.

Он попытался увидеть. Глаза — были. Но не работали. Мир — пятна.

Расплывчатые, бесформенные, текучие. Светлое пятно — лицо. Тёмное пятно — волосы. Два тусклых огонька — глаза?

Женщина говорила. Голос — сорванный, дрожащий, ликующий. Незнакомые слова. Ни одного знакомого звука. Не русский. Не английский. Не немецкий, не французский, не японский — за тысячи часов в играх он нахватался обрывков.

Это не было ничем из них.

Мужской голос — рядом, сбоку. Низкий, грубый, тёплый. Он тоже говорил. Что-то короткое. Радостное. Потом — большая тёмная ладонь легла ему на голову. На его… крошечную голову. Ладонь накрыла её целиком.

Артём — Артём? Его зовут Артём? Его звали Артём? — закричал снова.

Не от боли. От понимания.

Он — младенец.

Он — новорождённый.

Он — в чужом теле, в чужом мире, в чужом… всём.

Он умер — и родился.

Крик не останавливался. Он кричал, пока не охрип, пока воздух не кончился, пока тело не сдалось. Его прижали крепче. Голос женщины — мягкий, ритмичный — начал что-то напевать. Колыбельную.

Он не понимал слов.

Но мелодия была красивая.

Первые дни — ад.

Нет другого слова. Ад.

Тело не слушалось. Руки — бесполезные, мягкие, вялые обрубки, которые дёргались сами по себе. Ноги — то же самое. Голова не держалась. Зрение — мутное, как через мокрое стекло. Слух — единственное, что работало нормально.

Даже слишком нормально. Каждый звук — громкий, резкий, навязчивый.