Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х. - Страница 8

– Вижу, ты спишь на ходу, племянник, – сказала она, проходя мимо, не придав большого значения его присутствию.

Амиль часто казался уставшим по утрам: ранний подъем давался ему тяжело, и он вечно просыпал. Он вяло поздоровался с ней, Ирия ответила строгим взглядом. Она поднялась на деревянную галерею и свернула в левый коридор, который вел в комнаты Андре. Осторожно открыв дверь, она осмотрелась. В слабом свете рассветных лучей и углей жаровен среди подушек и простыней угадывался силуэт Андре. Она закрыла за собой дверь и приблизилась, заглянув в лицо спящего. Охваченная нежностью, она склонилась над ним, отвела со лба черный локон и поднесла ложечку подслащенных сливок к его губам. Он сонно приоткрыл рот, слизнул сливки и неосознанно застонал от удовольствия. Ирия повторила маневр и озорно захихикала; распробовав предложенное лакомство, Андре, ошеломленный, распахнул глаза. Увидев Ирию, он приподнял брови, приятно удивленный.

– Мне дозволено поинтересоваться, что ты делаешь? – спросил Андре, улыбаясь во весь рот.

– Бужу тебя при помощи того, что ты давно не пробовал.

– Дай еще, – неожиданно попросил он.

Ирия наполнила ложку и снова поднесла к его губам. Как только он приоткрыл рот и потянулся языком, она быстро отдернула ложку и опустошила ее сама.

– Ну ты…

– Это за то, что так долго спишь.

Андре бросился к ней, но она успела отступить, и он с размаху плюхнулся в кровать.

– А теперь неси весь ковшик, – сказал он.

Она покачала головой и съела еще ложку. Андре встал, выпутываясь из простыней и одеял, и Ирия отбежала и спряталась за одним из столиков.

Амиля раздражало это бурное веселье. Он устало цокнул языком. Только этого ему сейчас не хватало: терпеть весело рычащего братца и нервно смеющуюся Ирию, которые носятся туда-сюда, играя в очередную дурацкую игру. Мать, несколько минут назад спустившаяся к завтраку, посмотрела на него, подняв бровь. Она так радовалась возвращению Андре, что все остальные будто отошли на второй план: дочери, муж и, разумеется, старший сын. Для нее жизнь состояла из благовидных занятий замужней дамы: поездка в столицу, чтобы навестить местную родню; выход в свет с девочками в Понтеведре; вечер в Оренсе или неделя в семейном домике на побережье Саншеншо. Она всегда избегала противоречий и проблем, которые полагала угрозой своему душевному спокойствию. Бедняжка не выносила затяжных ссор или серьезных трудностей, нарушавших привычный образ жизни, – простые повседневные заботы были ей милее всего. Эти ее предпочтения отражались и на ее отношении к детям. По сравнению с Андре, к Амилю она относилась прохладно: он был для нее недостаточно покладистым, великодушным, приветливым. В то же время свое продолжение она видела только в дочерях. Но Басилиса была слишком избалована, чтобы справиться с собственным тщеславием; у нее было доброе сердце, но чересчур развитое самолюбие. Скромница Матильда, напротив, предпочитала оставаться незамеченной и не состязалась со старшей сестрой за материнское внимание. Ей нравилось жить среди книг, читать о романтических приключениях или часами музицировать на фортепиано, с которым она управлялась как настоящая концертантка, мечтая впечатлить своего наставника, дона Рамиро Салобренью. Сестры половину времени проводили рука об руку, а вторую половину – за спорами о том, чья очередь носить ленточку для волос или как вышло, что на очередной вечер они надели платья одного цвета. Тщеславие Баси, отчужденность Матильды и легкомыслие матери неизменно отдаляли их от Амиля, а Амиля от них. Ведь на самом деле его тяжелый характер был для матери всего лишь оправданием, чтобы скрыть, что родители больше любят хороших и добрых сыновей, а в этом он никогда не сможет соревноваться с Андре. При этом сам Амиль считал хорошим сыном именно себя, ведь это он постоянно заботился о благополучии родителей. Поэтому он и хотел управлять семейными делами: чтобы возвеличить их род еще больше. «Но состязаться с добрячками бесполезно», – подумал Амиль и снова цокнул языком.

– Только не говори, что не скучал по этому, – неожиданно обратилась к нему мать, растроганно возведя очи к потолку. – Только встретились, а уже хохочут.

– Еще как скучал, матушка, – съязвил он.

По мнению Амиля, общение Ирии с Андре не соответствовало здоровым отношениям между тетей и племянником. В этом было что-то неестественное. Ужимки, поцелуи в щеку, прикосновения и ласковые взгляды умиляли, когда те были детьми, но теперь сделались неуместны и утомительно слащавы. Как только они оказывались вместе, близость читалась в каждом их жесте, а любой посторонний чувствовал себя лишним, словно отношения с прочими для этих двоих отходили на второй план. Они целыми днями не отрывались друг от друга, постоянно шептались, делились всем, будто любовники, а не тетя с племянником. У остальной родни подобные публичные проявления привязанности не вызывали вопросов: они же росли вместе, как брат с сестрой. «Но и я вырос с ней, но между нами нет таких доверительных отношений: Ирия – наша тетка, а не сестра, а даже если бы и была ею, такие нежности все равно совершенно неуместны, – подумал он и добавил про себя: – И вдобавок несообразны». Однако вопреки близости между Ирией и Андре, вопреки чрезмерным проявлениям любви, Амиль никогда не видел, чтобы они выходили за рамки приличий. «Вот бы они согрешили друг с другом, а я их застал. Если старик услышит о таком, все в этом доме переменится: Андре прогонят, а Ирию лишат власти, – подумал он. – И я тогда буду не единственным несчастным в любви: я ошибся, поверив вдове-аферистке, но история Андре с Ирией гораздо хуже».

– Ты должен радоваться, что младший брат дома, а не ходить с кислой миной, хмуриться и бурчать по углам.

– Я рад, что он дома, матушка, – ответил он. – Я просто не в настроении для бурного веселья.

Кристина поморщилась и отмахнулась, не придавая шуму значения. Амиль молча поднялся и направился за шляпой и плащом. Дед Доситеу, такой же бесстрастный, как и всегда, смерил его привычным тяжелым взглядом и через пару мгновений повернулся к снохе.

– Нельзя веселиться по указке, Кристина: чувствам не прикажешь, а этого твоего сына радуют только собственные успехи, чужое счастье его раздражает.

Амиль в ярости вскинул взгляд на старика, стиснув шляпу-монтеру в руках. Тот, не меняясь в лице, опустошил чашку молока, поднялся, как всегда неторопливо, и встал перед внуком, глядя прямо в глаза.

– Нет, свекор, не надо, пожалуйста, – сказала Кристина. – Сегодня неподходящий день для ссор.

Амиль, сколько мог, не отводил взгляд, но в конце концов его гордость спасовала перед гранитным блеском в глазах Доситеу. Вынести это было невозможно. «И все-таки… как же я… как же я им восхищаюсь», – подумал он.

– Ладно, – сказал дед, когда Амиль опустил голову. – Подожди в сторонке, пока твоя тетка не закончит радоваться жизни.

Старик отправился прочь спокойным шагом; под его ногами поскрипывали доски паркета. Кивнув матери на прощание, Амиль вышел на крыльцо, где его окружил фускальо, густой туман галисийского утра, появлявшийся на рассвете и пронизывавший все своей влагой.

Ирия взволнованно заверещала, радуясь их шуточному противостоянию, когда почувствовала, что Андре наконец поймал ее за талию и прижал к стене.

– Попалась!

Они встретились глазами, сияющими от счастья. Смешки стихли, оставив только тяжелое дыхание, и, как и вчера, Ирия потерялась в черных глазах своего племянника. На какое-то мгновение она поддалась воспоминанию о том, как целовала эти губы накануне. Она сглотнула, сдерживая неизвестно откуда взявшийся порыв, но в пылающем взгляде Андре она прочла то же желание. Ее мгновенно охватил врожденный, первобытный страх, опутанный сомнениями.

– У тебя изо рта пахнет, – неожиданно сказала она Андре, должно быть, пытаясь вновь обрести привычную почву под ногами и убедить себя, что пережитый ею страх не имеет под собой никаких оснований. – На-ка, поешь.