Мифы Петербурга. От сфинксов и проклятия Обводного канала до потопов и кровавой богини Сехмет - Иванов Владимир - Страница 10

Старики сказывают, на Петербургской стороне, у Троицы, ольха росла высокая, и такая тут вода была, лет за десять до построения города, что ольху с верхушкою залило, и было тогда прорицание: как вторая-де вода такая же будет, то Санкт-Петербургу конец, и месту сему быть пусту. А государь император Петр Алексеевич, как сведали о том, ольху срубить велели, а людей прорицающих казнить без милости. Но только слово то истинно, по Писанию: не увидеша, дондеже прииде вода и взят вся… С вещим ужасом слушали все, и казалось возможным пророчество: там, где был Петербург, — водная гладь с двумя торчащими, как мачты кораблей затопленных, шпицами, Адмиралтейским и Петропавловским[37].

В архитектуре Петербурга луковка противопоставлена шпилю, который формирует силуэт города: шпиль Адмиралтейства, шпиль Петропавловского собора, шпили церквей Симеона и Анны и архангела Михаила. «Готический шпиц выражает собой стремление ввысь, подъемлющее от земли к небу каменные громады», — напишет князь Евгений Трубецкой в эссе «Умозрение в красках». Говоря о шпиле, следует, конечно, помнить голландские пристрастия Петра, который любил украшать постройки «логотипами» на шестах, поэтому на верфях у него — парусник, а на храме — ангел. Однако в Петербурге и шпили особые. Во-первых, в Европе шпили никто не золотил: это в России золотили купола церквей. Во-вторых, среди прототипов самого высокого шпиля — у Петропавловского собора — можно назвать не только церкви Кристофера Рена в Лондоне, копенгагенскую или рижские башни (все это Петр видел во время заграничных поездок), но и шатровую колокольню в Коломенском, и в целом шатровое строительство XVII века… И наконец, идея храма над крепостью глубоко чужда европейской традиции, где крепость — цитадель власти, а вовсе не Новый Иерусалим.

Небесным Иерусалимом можно назвать и Михайловский замок в Петербурге. По крайней мере, так считала Людмила Хайкина — крупнейший специалист по истории замка. Ассоциации с культовой постройкой вызывают названия замковых ворот: Зачатейские, Рождественские, Воскресенские. Замок выстроен по самой неожиданной схеме — это квадрат с вписанным в него восьмигранником. Такой план отсылает нас к сакральной геометрии: в Апокалипсисе квадрат — форма Небесного Иерусалима: «Город расположен четвероугольником, и длина его такая же, как и широта» (Отк. 21:16). А восьмиугольник является символом восьмого дня творения — воскресения Иисуса Христа и начала Вечности. Наконец, на главном фасаде замка помещена чуть-чуть измененная фраза из Псалтыри «Дому Твоему подобает Святыня Господня в долготу дней» (Пс. 92:1). Если бы Павел не изменил в ней одно слово, то надпись была бы кощунственной, ведь в 92-м псалме говорится именно об Иерусалимском храме! Вспомним, что и на коронации Павел I представлял себя как своего рода мессию и последнего подлинно христианского государя разложившейся Европы. Парадный въезд в Москву состоялся в Вербное воскресенье, торжественная церемония венчания на царство — на Пасху, а во время церемонии государь облачился в расшитую ризу, которая уподоблялась одеждам Христа.

В июне 1712 года, на Троицу, рядом с деревянной церковью Петром I был заложен новый каменный Петропавловский собор. Согласно легенде, в основание собора был помещен ковчег с частицами мощей святого Андрея Первозванного. Впрочем, по другой версии той же легенды, ковчег был закопан при закладке самой крепости в мае 1703 года. Местонахождение ковчега неизвестно, а работавшие на Заячьем острове археологи никогда не находили ничего подобного.

Для обозначения места, где надлежало устроить въезд в крепость, царь будто бы собственноручно срубил две березы и вкопал их в землю наподобие арки. В этот самый момент в небе над островом появился орел, который затем спустился и сел прямо на эти условные ворота. Присутствовавшие сочли это необычайно благоприятным знаком, а когда царь прошел под воротами, ефрейтор Одинцов передал птицу государю, и орел уселся прямо на плече Петра… Сообразительную птицу, тонко понимавшую политический момент, поселили на Березовом острове, а впоследствии перевели в Кронштадт и наградили званием коменданта[39].