Восхождение Плотника. Том 4 (СИ) - Панарин Антон - Страница 52

— Ну что ж, Ярый, — начал Прохор, сцепив пальцы на столе, и голос его загудел на всю горницу, — кормят у вас сносно, но мы сюда не жрать пришли.

— Если вы уже нажрались, то говорите зачем припёрлись. — Усмехнулся я, чувствуя как начинаю закипать от такого панибратского отношения.

Прохор наклонился вперёд и хищно оскалившись пробасил:

— Скажи мне малец, с какого хрена ты платишь работникам по четыре медяка в день?

— Малец? — Переспросил я приподняв бровь. — Я хоть и молодая поросль, но ещё не покрылся мхом так как вы и умею ценить чужой труд. А плачу я по четыре медяка людям, потому что знаю как из этих четырёх медяков сделать четыре серебряника. По этому и деревня моя цветёт и пахнет, а ваши владения загибаются.

Прохор задохнулся от возмущения, сжал кулаки и оскалил зубы, будто собирался броситься в драку. Но сидящий рядом с ним староста, положил руку на плечо товарища беря инициативу в свои руки.

— Четыре медяка в день, — повторил староста Огнёвки. — Ты хоть понимаешь что творишь, щенок? В наших деревнях батрак получает один медяк, от силы полтора. А тут ты появился со своими четырьмя медяками. Из наших деревень мужики бегут прихватив семьи. У меня за последние недели шесть семей ушло. Понимаешь? Шесть штук. В Нижних Выселках ещё пять семей собрали манатки и свалили в поисках лучшей жизни. У Ерофея в Берёзках конюх сбежал, а у Лукьяна из Липовки баба-прядильщица смоталась вместе с прялкой, которую ей община выделила!

Лукьян, щуплый седой мужичок с бегающими глазками, закивал так энергично, что шапка сползла ему на нос.

— Истину говори, с прялкой ушла, стерва такая!

Я молча слушал, потому что перебивать разъярённых старост в начале разговора дело бессмысленное и даже вредное. Пусть выговорятся, а я послушаю и пойму расклад.

— Мы не против того, что ты стен тут понастроил изб наклепал. Твоя земля, делай что хочешь. — снова вступил в разговор успокоившийся Прохор. — Но ты обязан снизить жалованье батракам с четырёх медяков до одного. Одного медяка во все времена хватало на пропитание. Выше платить нет никакой нужды, да и смысла тоже. Уравняешь расценки с нашими, и народ перестанет бегать.

Ерофей из Берёзок поддакнул, стукнув ладонью по столу:

— Верно Прохор говорит! Один медяк и хорош! А то повадился людей переманивать! У нас из-за тебя поля весной засевать некому будет!

Я обвёл старост взглядом, всех этих кивающих и бубнящих истеричек. И мне стало одновременно смешно и тошно. Смешно, потому что в прошлой жизни я видел ровно такие же совещания, только не в бревенчатой горнице, а в прокуренных кабинетах строительных контор. Там подрядчики договаривались не повышать расценки рабочим, чтобы те не разбежались к конкурентам.

Картельный сговор, мать его, в чистом средневековом исполнении. А тошно было потому, что пять взрослых мужиков вместо того, чтобы задуматься, почему от них бегут люди, приехали требовать, чтобы я опустил оплату до уровня, при котором работник едва сводит концы с концами. Опять таки, приехали не просить, не договариваться, а требовать!

Злата поставила на стол очередной кувшин со взваром и снова задержалась у моего плеча на лишнюю секунду. Лукьян покосился на неё и нетерпеливо крякнул, возвращая моё внимание к себе.

— Ну так что, Ярый? Снизишь?

Я открыл рот, чтобы ответить, но не успел. С дальнего конца стола вскочил один из старост, раньше молчавший. Худой, длиннолицый мужик с жёлтыми от табака зубами и клочковатой пегой бородёнкой.

— Да к чёрту жалованье! — рявкнул он, ударив кулаком по столу так, что кувшин подпрыгнул, а взвар плеснулся через край. — Гони всех в шею! Пусть живут в своих деревнях, а не скачут туда-сюда как блохи! При Микуле такого не было! При Микуле каждый сидел на своём месте и не рыпался, и порядок был, а не бардак как сейчас!

Злата вздрогнула и отступила к печи, прижимая к себе полотенце. Старосты загалдели, поддерживая желтозубого одобрительным гулом. Прохор покивал в бороду и уставился на меня выжидающим тяжёлым взглядом.

Я медленно поднялся из-за стола, без суеты и произнёс ровным голосом:

— Вы пришли в мой дом, чтобы ставить мне условия?

За столом повисла тишина. Лукьян нахмурился и расправил плечи, остальные переглянулись. Ерофей потянулся к кружке со взваром и замер, не донеся до рта.

И тут Прохор не смог сдержать гнев который нёс в себе всю дорогу. Он грохнул кулаком по столу с такой силой, что миска с остатками каши подлетела и перевернулась упав на пол.

— Условия⁈ — взревел он, и лицо его налилось свекольным багрянцем. — Щенок! Да кем ты себя возомнил⁈ Я тебе как старший говорю, что ты обязан…

Договорить он не успел. Я перегнулся через стол, ухватил его за ворот тулупа обеими руками и рванул на себя. Прохор весил килограммов сто двадцать, но благодаря живе текущей по моим каналам, я даже не ощутил его тяжести.

Староста перелетел через стол, опрокинув кувшин и смахнув миски на пол. Я же не выпуская ворота, протащил его до двери, распахнул створку ногой и вышвырнул Прохора на крыльцо. Тело Залесского старосты взмыло в воздух, ударилось о перила, отскочило и покатилось по ступеням. В финале своего прекрасного полёта, Прохор приземлился в сугроб, подняв фонтан снежной пыли.

Со двора донёсся сдавленный стон и отборный мат, перемежаемый кашлем. В горнице стало тихо, и старосты замерли на лавках, побледнев. Лукьян медленно убрал руки со стола, положив их на колени. Ерофей вжался в стену. Желтозубый икнул и натянул шапку на глаза. Я повернулся к ним, и судя по тому, как дёрнулось несколько пар плеч, вид у меня был не располагающий к дискуссии.

— Значит так, старые псины, — прорычал я…