Восхождение Плотника. Том 4 (СИ) - Панарин Антон - Страница 42

По толпе прошёл негромкий нервный смешок. А следом за смешком я взял их в оборот и провёл экскурсию по мастерской. Так сказать посвятил в святая святых производства. Каждому дозволил выдавить немного эпоксидки из куба, а после мы отвинтили крышку и батраки смогли покормить слизня закинув туда по паре костей. Должен сказать этот бесконтактный зоопарк мужикам очень понравился и суеверный ужас сошел на нет.

После я отпустил мужиков и зашагал по тропинке к деревне, чувствуя как усталость наваливается на плечи.

Морозный вечер окутал Яриловку синими сумерками, над крышами поднимались столбы дыма, а из дома Григория тянуло чем-то мясным. Видать Дуська с тремя новыми помощницами колдуют над ужином для бригад и стражи.

К своему дому я подошёл уже в темноте. На крыльце старостиного дома горела лучина в жестяном фонаре, и в её тёплом свете стояла Злата.

Одета она была в новый кафтан, тёмно-зелёный, расшитый по вороту мелкими цветами. Русые волосы забраны в тугую косу, перекинутую через плечо, а на лице играла улыбка, от которой у шестидесятивосьмилетнего пенсионера перехватило дыхание и ёкнуло сердце.

— Я тебя ждала, — ласково произнесла Злата, отступая от двери и придерживая створку. — Заходи, ужин стынет.

Голос у неё был мягкий и тёплый, отчего меня бросило в краску. Иван Петрович Королёв за свою жизнь слышал подобные интонации от женщин ровно два раза: первый раз от жены, когда они ещё не были женаты. И второй раз от бухгалтерши Нины Васильевны, которая оказалась замужем и просто хотела одолжить денег до зарплаты. Злата, судя по всему, денег одалживать не собиралась.

Я шагнул через порог и едва не столкнулся с Пелагеей. Она стояла в дверях, уже одетая в свой дорожный плащ, с холщовой котомкой через плечо, из которой торчали горлышки склянок и пучки сушёных трав. Серые глаза ведьмы уставились на меня с раздражением.

— Куда собралась? — поинтересовался я.

— А тебе какое дело? — огрызнулась Пелагея, протискиваясь мимо меня в дверной проём. — Не помирать же мне тут со скуки. Савелий предложил совместить наши умения. Его лекарское образование и моё ведическое знание. Вместе мы спасём куда больше жизней чем порознь.

Я кивнул, потому что идея была здравая и давно напрашивалась.

— Хорошее дело, — одобрил я. — Рад что вы сами скооперировались. Я как раз думал вас свести, но вы меня опередили.

Пелагея остановилась на крыльце, натянула капюшон на голову и буркнула:

— Сводник чёртов, — процедила она. — Не видишь что у тебя под носом творится, а ещё меня сводить с кем-то удумал.

Пелагея спустилась по ступеням и зашагала по тропинке в сторону дома Савелия. Я проводил её взглядом и усмехнулся. Пелагея, даже когда делала доброе дело, умудрялась обставить его так, будто делает одолжение всему мирозданию.

Я вошел в дом и Злата закрыла за нами двер. В горнице было тепло и пахло чем-то мясным. На столе стояла глиняная миска с горячими щами, от которых поднимался густой пар, рядом лежал ломоть тёмного хлеба, а в кувшине плескался клюквенный морс.

Я скинул тулуп, повесил его на крюк у двери и сел за стол, чувствуя что если помедлю ещё мгновение то потеряю контроль и наброшусь с голодухи на еду как свинья и стану чавкать, плескаться и уделаюсь с ног до головы в стремлении поскорее набить желудок.

Злата хлопотала вокруг меня, и делала это с такой естественной грацией, что невозможно было не засмотреться. Налила мне морсу в кружку и поставила рядом с миской, подвинула хлеб поближе, подбросила полено в печь, от чего огонь вспыхнул ярче и по стенам заплясали рыжие блики. Глаза её поблёскивали в свете пламени, а коса покачивалась при каждом движении.

Я зачерпнул щей, обжёгся, подул и принялся есть. Злата присела на лавку напротив и подпёрла щёку ладонью, наблюдая за мной. Злата разобралась с печкой и снова продемонстрировала чудеса кулинарного искусства. Щи были наваристые, с говядиной и квашеной капустой, хлеб свежий и пахучий, а питьё кислило ровно настолько, чтобы освежать и не морщиться.

— Вкусно, — сообщил я с набитым ртом, и Злата расцвела от похвалы, подавшись чуть вперёд.

— Ещё подлить? — она потянулась к кувшину с морсом, не дожидаясь ответа, и долила мне.

Потом поднялась, принесла из печи горшочек с кашей и поставила на стол рядом с хлебом. Я ел и чувствовал себя до неприличия хорошо, потому что горячая еда после целого дня на морозе действует на организм лучше любого лекарства.

А горячая еда, приготовленная красивой девушкой, которая при этом смотрит на тебя с нескрываемой нежностью, действует не только на организм. Но и на те участки сознания, которые старик внутри меня предпочёл бы держать в спящем режиме.

Я доел щи, вытер рот тыльной стороной ладони и потянулся за кашей, когда Злата вдруг подалась вперёд через стол и протянула руку к моему лицу. Пальцы её замерли в сантиметре от моих губ, и я замер вместе с ними, потому что мозг мгновенно выдал сигнал тревоги, а тело этот сигнал проигнорировало.

— У тебя крошка на губах, — тихо произнесла Злата, и кончики её пальцев коснулись уголка моих губ.

Лёгким быстрым прикосновением она убрала крошку, и от этого по телу хлынула волна жара, не имеющая никакого отношения к живе.

Наши взгляды встретились, и я забыл что хотел сказать. Зелёные глаза Златы оказались близко, настолько что я видел в них отражение печного огня, мерцающие оранжевые искорки на тёмном зелёном фоне. Злата не отводила взгляда, и дыхание её участилось, грудь поднималась и опускалась чаще обычного, а губы приоткрылись, и вся она застыла в ожидании, не двигаясь и не отступая.

Сердце колотилось в груди с такой силой, что узел в миокарде ощутимо запульсировал. И дело было не в нагрузке на мышцу и не в нехватке кислорода, а в том, что двадцатилетнее тело, набитое гормонами и энергией живы под завязку, реагировало на близость красивой девушки именно так, как положено реагировать. Я встряхнул головой, отстранился и уставился в кашу.

— Ты отлично готовишь, — произнёс я понимая что только что разрушил что-то важное, причём не только для неё, но возможно и для меня.

Злата отдёрнула руку и выпрямилась, улыбка сползла с её лица, уголки губ дрогнули. Она тут же опустила ресницы и отвернулась. Несколько секунд в горнице висела тишина, в которой было слышно только потрескивание дров в печи.

Злата поднялась с лавки, убрала кувшин на полку и повернулась ко мне спиной, будто занялась чем-то у печки. Пальцы её переставляли глиняные плошки на полке, хотя переставлять их было незачем, и жест этот выдавал волнение, с которым она не могла справиться.

— Понимаю, — произнесла Злата негромко, не оборачиваясь. — В душе ты старец и думаешь что я ещё ребёнок.

Я открыл рот чтобы объясниться, но подходящих слов не было, да и не успел я вставить свои пять копеек.

Злата обернулась через плечо, и в зелёных глазах её блеснуло нечто такое, от чего у меня перехватило дыхание.

— Но и мне отнюдь не семнадцать лет, — добавила она с каким-то вызовом в голосе, а после равнодушно бросила. — Кстати, бабушка сказала что ты застрял потому что упёрся в предел физического тела. Вот новые узлы и не формируются, а объём живы не растёт.

Злата быстро развернулась и побежала вверх по лестнице. Ступеньки заскрипели под её лёгкими шагами, а я остался сидеть за столом с ложкой каши на полпути ко рту.

Что значит «не семнадцать»? Это метафора про внутреннюю зрелость, мол она пережила достаточно горя чтобы повзрослеть раньше срока? Или в этих словах скрывается нечто большее? Могла ли она переродиться в новом теле как и я? Проклятье… Неужели…?

Я медленно положил ложку на стол и уставился на лестницу, по которой минуту назад поднялась Злата. Наверху было тихо, только половицы скрипнули один раз и затихли.

Морозный вечер стоял за окнами, в печи потрескивали дрова, а каша в горшочке остывала. «Мне отнюдь не семнадцать лет.»

Злата, внучка Пелагеи, ученица ведьмы, девушка, которая рисует в воздухе ведические символы и засыпает после ритуалов мертвецким сном. Девушка, чьи родители погибли в паводке четыре года назад, когда ей, по всем подсчётам, было тринадцать.